No Other Option

Его младший брат, последний из всей семьи, единственный, кого ему оставалось защищать — пепел в ладонях. Даже тела, чтобы похоронить, не осталось. Идиот. Он предупреждал его, лаял, как бешеная собака, бил, вышвыривал и кричал именно по этой причине. Тупой упрямый ублюдок только-только стал сильнее, решительнее, удивительнее. У Санеми шея горячая и мокрая от слёз, воротник влажный, и он, не мигая, смотрит на семью в собственных отпечатках пальцев. Месть внезапно теряет всю свою значимость, годы раскалённой ярости собираются чёрным отчаянием где-то в горле. Химеджима что-то ему говорит, но рёв в ушах перекрывает всё, кроме какофонии ненависти к себе. Токито тоже мёртв. Его труп покрыт широким хаори Химеджимы, но его труп остался. Это несправедливо. Но он не может злиться на труп только за то, что он существует, он не может окончательно сойти с ума. Его брат размазывается по щекам как грим, когда он вытирает льющиеся слёзы — чёрные, серые, а затем снова прозрачные. Генья остаётся только в его воспоминаниях. Химеджима большой, тёплой, такой реальной рукой ощутимо касается его плеча, а Санеми, вздрогнув, сбрасывает её. Самоубийство никогда раньше не казалось ему приемлемым вариантом; он удержал собственные органы в теле, чтобы не умереть, когда у него ещё было, что защищать. Химеджима уходит. Тихие рыдания отдаются эхом от стен комнаты — кричать больше незачем. Широко распахнутые глаза устремлены на собственные руки. В них должна быть тяжесть, тело, которое нужно похоронить. Перед глазами семейный сбор — все братья и сёстры стоят в ряд, воссоединенные и безмятежные. Он снова кричит, просто чтобы чувствовать боль, чувствовать вибрацию голосовых связок до тех пор, пока они не разорвутся, а в горле не появится вкус железа, пока голос не сломается и не превратится в хрип. Ничто и никогда больше не будет в порядке. Он должен, он должен, он должен просто сделать это — схватить меч и вспороть себе живот. Смысл жизни умер — вся семья, вся граничащая с безумной одержимостью любовь. Время течёт и быстро, и медленно; он знает, что должен встать и снова вступить в бой, потому что Генья боролся до последнего, значит, он тоже должен. Если он убьёт Мудзана, то сможет с гордостью смотреть в лицо Генье. Если Мудзан убьёт его, он сможет сказать, что сделал все, что мог, и Генья успокоит его добрыми словами, погладит по голове, а он не будет лаять, буйствовать и стряхивать с себя его руки. Эта мысль вызывает очередной поток слёз, парализует скорбью, которую не вызывала даже смерть остальной семьи и собственноручное убийство матери. Вина, горе и отчаяние сковывают его. — О, ты прекрасно подходишь, — ровный голос прерывает его самобичевание, шаги переходят из лёгких, как пёрышко, в намеренно тяжёлые. Лёгкость тона выдаёт тяжесть его свинцового, будто маслянистого присутствия. Когда Санеми поворачивает голову, чтобы посмотреть, незнакомая волна белых волос колышется прямо перед его лицом, а когтистые руки тянутся к его влажным от слёз, покрасневшим щекам. Лицо оказалось знакомо, но волосы и тело — нет. Мудзан. — Даже если это ловушка, столп должен быть впечатляющим. Я видел всё глазами Кокушибо, — жалкого Кокушибо — так что я знаю, что могу кое-что тебе предложить. Санеми должен обнажить меч. Клинок. Напасть, используя зубы, руки, задержать хотя бы на мгновение, чтобы другие смогли догнать, потому что он, видимо, бежит из собственного лабиринта. Он обязательно при этом умрёт, но умрёт с гордостью. — Твоего брата, — продолжает Мудзан, глядя обманчиво мягко. — Я верну тебе брата. Сердце Санеми ухает вниз, туда, где потеря не оставила ничего. — Я уже оторвался от них в коридорах, но на твоём месте не стал бы долго колебаться. Чувствуя стыд, Санеми кивает — сначала медленно, потом решительнее, с таким усердием, что сильнее взлохмачиваются белые волосы. Предавая своих друзей, товарищей, подчиненных и убитую демонами семью, он соглашается после всего трёх секунд раздумий. Глаза Мудзана сужаются, губы раздвигаются в хищной улыбке, а когти скользят вверх по его лицу. Они вонзаются в волосы, в кожу, в череп, в душу, кусками вырывая из нее прошлые и несбывшиеся стремления. Самодовольное выражение лица и седая копна волос колеблются в поле видимости, и он чувствует себя будто кубиком льда, треснувшим под внезапным порывом горячего воздуха. Тёмные пальцы с чавканьем покидают его голову и входят в рот Мудзана с до жути похожим звуком. Костный мозг перегревается, желчь поднимается к горлу, голова кружится. Перетренированность никогда так сильно не напрягала его мышцы, никогда не ломала так кости, никогда не вызывала такого голода. «Мясо» звучит неплохо — особенно свежее, редкое. Мудзан поворачивает лицо к оставленному позади прикрытому куску плоти, и треплет его по волосам. — У тебя интересный мозг, — прищурившись, хвалит Мудзан, — Надеюсь, тебе понравится воссоединение. — он уходит бледным пятном, а его вкрадчивость будто сама задерживается в окровавленных, спутанных волосах Санеми. Он не замечал, что ест до тех пор, пока полностью не погрузился в сладкое мясо. Руки по локоть покрыты кровью, кровь стекает по подбородку, как свидетельство того, что товарищ исчезает медленнее, чем его брат. Зияющий ужас борется с голодом и проигрывает, бесчувственная маска смерти — единственный свидетель его будущей вины. Мысль о том, что его обнаружат, никак не замедляет лихорадочного жевания. Даже ткань на мгновение забивается за щёку. Жадность затмевает горе до тех пор, пока гудящий мозг подчиняется злобному рычанию желудка. Только соблазнительный запах отрывает его, словно собаку, от месива на полу, и зовёт прочь из комнаты по одному из многочисленных извилистых коридоров. Повсюду чёрный, белый, красный. Плохая шутка. Человек, знающий его имя, скрючивается под его руками, пока он легко рвёт плоть зубами в клочья. Он не узнаёт его до того, как не разрывает лицо. Мелкая сошка. Никто не имеет значения. (Кроме брата). Как бы непотребна ни была еда, он чувствует насыщение только первые несколько секунд, прежде чем пол снова уходит из-под ног, а внутренности начинают требовать большего. Он задаётся вопросом, не то ли чувствовала его мать, пожирая своих детей; как внезапно голодный волк ищет хоть что-нибудь, чтобы остановить агонию. Ещё один младший истребитель визжит от ужаса перед тем, как он вскрывает его горло зубами. Он ничего не чувствует, ничего, ничего. У Санеми вся передняя часть лица липкая и тёмно-бордовая, будто маска от переносицы до щек, а руки в крови по локоть. Острыми ногтями он выковыривает осколки костей и сухожилия, застрявшие между зубов, чувствуя вонь собственного дыхания. Онемение успокаивает, как только притупляется голод, но Генья до сих пор остаётся мёртв. Теперь Санеми никак не сможет встретиться с ним лицом к лицу на небесах, не увидит его тёмных глаз, а в желудке перевариваются человеческие кости, кости его товарищей. Слёз больше нет, и он, конечно, их не заслуживает. Когда придут другие столпы, он опустит голову и послушно сдастся. Желудок явно против. Что-то твёрдое перекатывается внутри. Скорбь, твёрдая, осязаемая, холодная и обжигающая одновременно, тяжёлая и противная, поднимается и опускается вместе с желчью. Он знает, что Мудзан видит его налитые кровью, окружённые синяками глаза, видит руки на покрытом шрамами плоском животе, дрожащем от очередного прилива тошноты. Санеми понятия не имеет, как Демон перебирает всех тех людей, которых видит насквозь, и в замутнённом сознании проплывает ошеломляющая мысль о тысячеглазом чудовище. Ощущая себя словно парящим где-то позади и пониже своего тела, он чувствует себя на четвереньках. Твёрдость устремляется к горлу. Это больно. Ободранное горло саднит, скованное чувством вины, стыдом и отчаянием, расцарапанное криками и костями, раздираемое чем-то огромным, что, как ему кажется, вот-вот вытянет наружу ребра. Тяжёло дыша, он вывихивает челюсть. Зубы скрипят, кожа горит от крови, как его собственной, так и чужой, и из него что-то выскальзывает. Он, наконец, чувствует сытость. Тошнота всё ещё бурлит глубоко внутри, раскалённая, но худшее уже пройдено. Всё кончено, худшие моменты его жизни остались позади, потому что масса на полу между его руками узнаваема, до невозможности узнаваема. — Генья? — сдавленно, хрипло шепчет Санеми. Зрение вернулось в одном глазу, и в нем наверняка лопнул капилляр. — Генья, Генья, Генья, блядь, боже, сука, это же… святые… Сказочная нереальность будто накрывает его светом. Перед ним лежит окровавленный младенец с мутными, тёмными глазами, глядящий прямо на него. Он откусывает ему палец, когда Санеми прикасается к его лицу, и уже становится больше. Санеми просто смеётся, из его глаз льются слёзы, которых, как он думал, уже не осталось, пока возрождённый-новорождённый младший брат грызёт его пальцы, как леденцы. Всё в порядке, они отрастают удивительно быстро — даже быстрее, чем растёт странный ребёнок. У него есть волосы, тёмные волосы — в голове плывёт, и он напоминает себе, что это Генья, что это у Геньи тёмные волосы. — Неми, — зовёт его маленький ребёнок, по-совиному глядя через коридор. А, они в самом центре гигантской битвы, и люди пробираются во все стороны через лабиринт, чтобы поймать страшнейшего демона в истории. Если их обнаружат, Санеми больше не сможет предложить свою шею — ему снова есть что защищать. — Пусти на секунду, малыш, — ворчит Санеми, стряхивая грызущий рот, чтобы схватить наименее окровавленную куртку и завернуть в неё ребёнка, уже стоящего на коленях. Бред поглощает сомнения. Сначала действуй, а потом думай. Прижав Генью к бедру, он прислушивается и прокладывает себе путь по самым тихим коридорам. С каждым шагом Генья отрывает куски от его плеча, издавая тошнотворные для любого другого звуки, и становится всё тяжелее. Боль — давно постоянный спутник его жизни, но, когда взлохмаченные волосы щекочут шею, а липкая кровь пропитывает и без того испачканную рубашку, в его груди расцветает настоящая радость. В коридоре эхом отдаются его шаги, с каждым поворотом все более тяжёлые, пока Генья не становится слишком тяжёлым, чтобы его можно было держать. Санеми неохотно опускает брата на землю и берёт за руку, пробормотав вполголоса «Прекрати это дерьмо» на его беспрерывные укусы. Он напоминает себе, что растущие мальчики нуждаются в еде; растущие демоны нуждаются в еде. Генья не останавливается, тепло и влажность его языка чувствуются на новых пальцах за мгновение до того, как хруст отнимает это ощущение. Его брат никогда не был таким жадным, но Санеми уже давно не беспокоит то, что может сделать Генья. Генья жив. И это всё, что имеет значение. — На вкус как жжёный сахар, — через некоторое время прямо говорит Генья, уткнувшись ему в бедро. Ему нужно подстричься всего лишь через час после того, как он возродился — возродился? «Возродился, — решает Санеми, — вернулся к жизни исключительно благодаря силе воли и дару Короля демонов». Может быть, ему придётся поблагодарить его. Им также нужно бежать из особняка, если они не хотят сражаться с товарищами, так что, возможно, однажды они встретятся снова. Половина его руки исчезает в особенно грубом чавканье, и это прерывает поток мыслей Санеми. — Твою мать! Это ещё зачем?! — рычит он, отдергивая руку, когда кости восстанавливаются, а сухожилия снова становятся на свои места. Хотя он уже видел этот процесс раньше, будучи истребителем, он никогда не думал, что оно так чешется. Генья прячет лицо в складках его одежды, пальцами обхватывая пояс. — Тьфу… Я понял. Я не игнорирую тебя, я просто хочу вытащить нас отсюда. Увести тебя в безопасное место. — Я тоже умею драться, — приглушенно раздаётся в ответ из его хакамы. — Нет! — рявкает Санеми, но тут же смягчается, увидев дрожь, которую это вызвало под огромной форменной курткой, — Нет. Ты… Ты больше не будешь драться, понял? Старший братец Неми будет сражаться, а ты останешься в безопасности, как и должно было быть. Я… блять, я… — крупные слёзы снова начинают подрагивать в уголках его глаз. — Не собираюсь позволить тебе опять умереть. Ты — всё, что у меня есть, — его сердце странно трепещет, когда тёплый сопливый нос утыкается ему в поясницу. — …Хорошо, — легко соглашается Генья и, наверное, врёт, маленький сукин сын. Санеми сдавленно, грубо, противно смеётся, поглаживая пушистые вихры, прилипшие к боку. Генья уже слишком тяжёл, чтобы его было удобно нести, но Санеми всё равно поднимает его, просто чтобы опять почувствовать тепло, тяжесть в своих руках и щекочущие чёрные волосы. Он был не прав, и всё снова может быть хорошо. Он ошибался, демоны… Теперь он всё понимает. Иногда это единственный выход.