No Other Option

Они шли несколько часов, задвигая за собой одну дверь за другой, нервно выглядывая из-за углов, и вот, наконец, ночной холодный воздух ударил им в лица. Они смогли выйти сравнительно целыми и невредимыми. Даже при слабом освещении понятно, что это точно не поместье Убуяшики. Но времени вдумываться, как они попали из поместья в это похожее на переулок место, нет, особенно учитывая ошеломляющий запах десятков тел, лежащих поблизости. В это время ночи большинство людей должны спать, но из окон некоторых домов всё ещё слышится слабый смех и случайные разговоры, когда он ползёт мимо них, а Генья цепляется за его спину. Даже если их увидят, сейчас достаточно темно, чтобы всё обошлось. Но если на них наткнётся кто-нибудь с лампой, тогда… — Есть хочется, — тихо жалуется Генья, с тоской глядя на ближайшее окно. Хорошо, что он уже не обращается со своим братом, как с игрушкой для жевания, но этот комментарий только добавляет ему забот. — Знаю. Я принесу тебе что-нибудь, когда мы выберемся отсюда, — заверяет его Санеми, и глухой ритмичный стук его обуви о каменную дорожку странно успокаивает. — Как насчёт рисовых шариков? Может, суп с красной фасолью был бы хорош. Мы же должны отпраздновать. Соба? Ему приятно бормотать брату все эти бессмысленные глупости; это чувствуется как нечто правильное. Они должны наверстать упущенные годы, он обязан попросить прощения за своё поведение. Угрозы, очевидно, не спасли его младшего брата от опасности, поэтому ему нужно просто перестать притворяться и стать честнее. — Пожалуйста, мяса, — вздыхает Генья, роняя лицо в шею Санеми. Его дыхание приятно согревает и увлажняет ворот рубашки — еще одно свидетельство того, что он живой. Руки болят, спину тянет, и постоянно возрастающая нагрузка наклоняет его, и это не может радовать. Маленькая ручка гладит его по щеке, выводя из размышлений. — Ты давно так не улыбался, Неми. — Ну, извини, — саркастично хмыкает Санеми, но Генья прав. Теперь он улыбается не подавленной, не маниакальной, а простой, естественной улыбкой, которой не было на его лице с самого детства. Между его зубами всё ещё много застрявших хрящей, ему нужна ванна и новая одежда, но из самой сути его существа исходят облегчение и радость. У Геньи на горизонте будущее — возможно, не идеальное, но лучше, чем никакого. Что ещё более важно — он не одинок, все его усилия были не зря. Здания становятся все более редкими по мере того, как они бредут сквозь ночь. Тёмные деловые фасады и современные дома сменяются миловидными маленькими домиками, в которых, несомненно, живут семьи рабочих. Некоторые из них напоминают ему о доме, в котором они жили до того, как их жизнь перевернулась с ног на голову. Может, когда-нибудь они смогут купить один из этих домиков, или просто какой-нибудь маленький дом, и жить так нормально, как только умеют. Один из домов с хорошей глиняной черепицей, скрипучими половицами и только иногда застревающими дверьми. То, что он не сможет работать днём, усложнит ситуацию, но он найдет выход. Ведь ничто не может быть таким же трудным, как воскрешение мёртвых. Наконец, в поле видимости появляется окраина. Санеми, хрустнув шеей, с облегчением выдыхает. Скоро воздух очистится от приторного запаха человечины, останется только сладкий запах зимней сосны и холодной земли. Рядом открывается дверь. Глубокий вдох. Пахнет потом, куревом, алкоголем. Руки Геньи сжимаются на его горле. Из дверного проёма выглядывает небритое, грязное, опухшее лицо, освещённое светом фонаря, На нём написаны шок, отвращение и замешательство. — На что уставился, а?! Мы охотники на демонов, видишь? — инстинктивно лает Санеми, сморщив нос и смотря своим обычным хмурым взглядом. Часть корки засохшей крови отваливается от его лица и оседает на грязном воротнике. — К-клыки, — тупо говорит мужчина, уронив трубку и внезапно порываясь захлопнуть дверь. Со спины пропала тяжесть. С болезненным визгом мужчина падает, а дверь понапрасну ударяется о стену. Сомнений не остаётся, когда разодранное горло человека издаёт булькающий звук, а Генья по-звериному жадно заглатывает куски мяса. Это единственное, что могло избавить их от крика. Они, блять, не могут так скоро попасться. Зачем Генья… но он сам потерял контроль и сожрал труп и двух младших охотников сразу после обращения, к тому же, вонь города не смогла подавить аппетитные запахи людей. Хорошо. Всё будет хорошо. Он всё исправит. У них ещё целая вечность, чтобы быть вместе. Он просто затолкает труп подальше, оттащит Генью, закроет дверь. И продолжит идти. И всё — проблема решена. — Дорогой? — зовёт сонный голос с лестницы. — Ты опять упал? Не шуми так, а то соседи жаловаться будут. Ах. Блядь. Нет. Нет, нет, нет. Генья переводит взгляд с трупа на лестницу, переминаясь с ноги на ногу. Половицы наверху скрипят. — Дорогой? Санеми сзади хватает Генью за шею; сердце колотится где-то в горле. Он не может этого допустить. То, что сделал он, было достаточно плохо, но он мог нести свою вину так же, как и всё остальное. Но Генья? Что он подумает, когда жажда крови пройдёт? Прежде чем кровь возвращает того к бездумному голоду, он выдёргивает брата обратно в холодную ночь и бежит. Душераздирающий вопль теперь уже вдовы они слышат, когда достигают линии деревьев.

***

— Я не знаю, что на меня нашло, — говорит Генья слабым голосом. — Я был так… так голоден, — его босые ноги, должно быть, болят от холода, но он ничего об этом не говорит и продолжает вытирать кровь, размазанную по лицу, уже окровавленными рукавами. — Я знаю, — отвечает Санеми, идя на полшага впереди. Раны, рассекающие его лицо, грудь и руки, оставленные Геньей, когда он вырывался, чтобы вернуться к своей еде, уже зажили, но кожа зудит. Его одежда испачкана и изодрана в клочья, но тело даже не болит. — Я не хотел, просто это, — Генья беспрестанно жестикулирует, его бессвязное бормотание прерывается напряжённым дыханием, — это просто произошло. — он уже целую вечность об этом твердит, ходит кругами и разговаривает с самим собой. — Я знаю, — повторяет Санеми и вызывает в памяти уже смутное воспоминание о том, как смотрел в остекленевшие глаза Токито, запихивая себе в глотку куски мяса. Он представляет, что у него был такой же отсутствующий, хищный взгляд, какой был у Геньи, когда он отрывал куски от того незнакомца. — Он бы, наверное, про нас кому-нибудь рассказал, так что… — оправдывается Генья, съёживаясь. — Заткнись! — кричит Санеми, затем тоже сжимается. — Извини. Просто… Агрх, давай поговорим о чём-нибудь другом. — Всё в порядке, Аники. О чём, например? — Без понятия. Как проходило твоё обучение? Бывал в крутых местах? Встретил друзей? Генья молчит так долго, что Санеми останавливается, наморщив лоб, и оборачивается, чтобы посмотреть на него с досадой и растерянностью. Генья смотрит на него безучастно, его тёмные глаза расфокусированы. Лохматые волосы покачиваются, когда он медленно, без выражения качает головой. Это жутковато и для него нехарактерно; по затылку Санеми скатывается пот. — О. Правда, в лучшем случае мы их больше никогда не увидим, — ворчит Санеми, разворачиваясь, чтобы продолжить путь через лес. Ещё более оживившись, он пробует снова. — Ну, а как насчёт будущего? Есть идеи? Брат идёт шаг в шаг позади него, ростом теперь уже ему по грудь, и дёргает за рукав, чтобы он не ушёл слишком далеко вперёд: — Пока мы вместе, я не буду возражать. Мы можем делать всё, что ты захочешь. — Так… чертовски глупо, — без яда выплёвывает Санеми. — Тогда мы можем жить в хижине. Питаться рыбой на завтрак, кроликами на обед, и чтобы риса было больше, чем ты сможешь съесть. — Демоны могут есть рис? — А?! Тогда помирай нахер с голоду! — они оба знают, что он не это имеет в виду. Мягкий смех Геньи успокаивает глухую боль в груди; все будет хорошо, действительно хорошо. Он построит дом собственными руками, если понадобится. И больше ничто не встанет между ним и его младшим братом. После долгого, уютного молчания, прерываемого хрустом сосновых иголок под ногами, он снова начинает говорить: — У тебя болят ноги? Ты можешь одолжить мою обувь. И штаны тоже. Ты же практически голый. Генья шмыгает носом и возражает, но почти не сопротивляется, когда брат насильно втискивают его в свою тёплую хакаму и ботинки.

***

Хоть раз в жизни удача оказывается на их стороне. Им удаётся найти заброшенный дом до восхода солнца, глубоко в лесу, за почти что замёрзшим ручьём. Крыша у него полусгнившая из-за долгого запустения, входная дверь валяется в запущенном дворе, а окна покрыты грязью и копотью. Это место подходит, по крайней мере, на один день. На стропилах висят сохранившиеся в основном пучки сухих трав, бесцветных и ломких. В единственной комнате на больших камнях стоит тяжёлый кухонный котёл и на удивление крепкий комод с несколькими старыми комплектами одежды, а под одной из дыр в крыше лежит прогнивший футон. Всё, что стоило взять и было достаточно легким для одного, было взято, в том числе приличный тесак и пара хорошо сделанных соломенных сандалий. Снег с деревьев снаружи станет питьевой водой, высушенные ветки будут дровами, а терпение и настойчивость — прекрасным источником огня. Из трав можно заварить чай, хотя Санеми понятия не имеет, какие из них годны, поэтому в горшок со снегом идёт пригоршня разных. Затем он садится, упёршись ногой в кусок коры, сорванной с дерева тесаком, и перекатывает крепкую палку между ладонями, наблюдая, как её конец вращается на фоне белой внутренней коры, пока трение не окрашивает её в чёрный цвет. Пока он работает с этим, Генья выносит прогнивший футон и избавляется от кусков промокшего дерева с обвалившейся части потолка. Опрокидывая уголёк в пучок мёртвого мха, он думает о том, что возвращается нормальность. Это всё кажется естественным, семейным — словно рутина, через которую они проходили тысячу раз. Он слишком сильно дует на мох, и огонь разгорается и разгорается, задевая большие пальцы. Это больно, но боль длится всего долю секунды, а потом его нервы излечиваются. Он держит огонь до тех пор, пока пепел не начинает развеиваться с ладоней, и безмолвно смотрит на поочерёдные волны ожогов и исцеления на коже. — Аники, ты что творишь?! Ты сам себя сожжёшь! — вопит Генья с порога, бросаясь разнимать его руки. Санеми выходит из оцепенения и суёт ладони под котёл, небрежно бросая крошечный огонёк в кучу веток. — Я в полном порядке, идиот. Мы же теперь демоны, помнишь? — ворчит Санеми, подняв руки и демонстрируя следы ожогов, прежде чем потереть их вместе, чтобы показать, как сажа легко размазывается и обнажает неповрежденную кожу. От этого зрелища у него выворачивает что-то в животе. «Генья жив, — напоминает он себе. — Он здесь. Он привлекательный, добрый парень, у которого есть жизнь и будущее…» — Не похоже, что ты в порядке! — рявкает Генья, всё равно хватая его запястья, чтобы проверить на повреждения. — Перестань вредить себе, идиот! Ты что, мазохист какой-то?! — Кого ты зовёшь идиотом, идиот?! — Санеми вздрагивает, гнев застревает у него в горле, и он выдыхает. — Ты такой… Агх, просто брось это! Я в норме, болван! Просто сядь сюда и приведи себя в порядок. Ты как будто с помойки. Это легче горечи и проще, чем пытаться объяснять, что он чувствует на самом деле. Это кажется нормальным. Хмуриться, огрызаться, лаять и никогда не показывать своей слабости. Генья раздевается и садится рядом с ним, взяв предложенную полоску ткани, оторванную от его одежды и пропитанную холодным талым снегом, и принимается оттирать с лица красное пятно. Это легче, чем говорить, что он на самом деле имеет в виду. Я люблю тебя. Я скучал по тебе. Мне жаль. Когда Генья отмывается, Санеми опускает ещё одну полоску ткани в потеплевшую воду и стирает засохшую кровь с лица и рук. Ткань становится тёмно-бордовой, от кожи отслаиваются липкие хлопья, но руки остаются коричневыми от запёкшейся крови. Его грудь также остается тёмно-красно-коричневой, почти пятнистой от передней части шеи до пупка. Его чистая кожа выглядит по сравнению с ней бескровной, серо-белой, как у трупа. На ум приходят высшие Луны: Аказа и Доума. Он ещё бледнее, больше покрыт пятнами, и его чёрные ногти в свете костра блестят красным. А Генья просто выглядит как Генья. Чай, который он заварил, на вкус резкий, горький и затхлый.