No Other Option

Пока они утешают друг друга, солнце встаёт, и они на время в ловушке крошечного деревенского дома. Этот дом не был заброшен, в нём до недавнего времени жила семья, в чьей постели теперь лежит их убийца. Подушка и простыни ещё хранят достаточно тёплый человеческий запах, чтобы возбудить аппетит, но после того, как он насытился жителями, никого не осталось. Падающий снег смягчает внешний мир, скрывая кровавые пятна и следы, и душит даже задержавшихся духов. Всё, кроме дома с шестью татами, расплывается в одно предложение. Рука Геньи покоится на талии старшего брата в утешительный противовес его эмоциональному смятению. Без сна, который дал бы ему передышку от мыслей, всё, что Санеми может делать — наблюдать, как Генья дышит, задевая его нос своим при каждом сонном движении. Его глаза движутся за закрытыми веками, а удивительно тёмные и грязные брови ровные, без беспокойства о том, что неспящий мир втянет их в свою почти постоянную суету, одна его щека смята на подушке, губы, до сих пор потрескавшиеся, слегка приоткрываются при дыхании, разделенном с братом. Бездонный колодец доброты и прощения, который у него, кажется, есть, только заставляет стыд и вину глубже вонзаться в кожу Санеми. Мысль о Геньином дыхании в его лёгких… Прежде такого никогда не было, и он врёт об этом себе, ведь это не так. Он думает о Генье, маленьком и невинном, упрашивающем его сыграть в гандбол, уводящем смотреть на мотыльков, таскающем курицу из его тарелки, занимающем слишком много места на его футоне. Его рука выныривает из-под одеяла и касается щеки Геньи, теплой, гладкой, мягкой. Когда младший брат смотрел на него так, будто он был всем, чем он всегда хотел быть, будто он мог делать все, что угодно, и это будет правильно, когда жизнь была простой и легкой… Стоп, было нелегко даже тогда — было очень непросто. Бывали моменты, когда Генья прятался за него с мокрыми от слёз глазами, когда они оба, тощие и болезненные, чувствовали страх, злость, печаль и боль. Тогда он защищал Генью — не каждый раз, но всегда, когда мог. Его ласковая, режущая прямо по сердцу улыбка сильнее всего на свете побуждала его быть тем, кем, по мнению Геньи, он мог быть. Дыхание Геньи у его пальцев тёплое и влажное, шероховатые губы касаются ногтя. Боль, любовь к семье — это боль, защита, слёзы, когда он говорит своим братьям и сёстрам, чтобы они не смотрели, не выходили, прятались под одеяло, или продолжали есть, или сидели тихо, или просто не двигались. Однажды Генья попытался защитить его, и нечто такое, от чего гордость, страх и что-то горячее и тугое лопнуло у него между ребер. От чего? От кого? От кого-то более крупного и сильного, чем они, кого-то, кто заставлял кишки скручиваться от ненависти, кто так сильно вывернул Геньину руку, что тот не мог делать работу по дому неделю, но кто именно это был? Это не имеют значения, никто, кроме Геньи, не имеет значения, ничто никогда не имело значения, кроме Геньи, иначе он бы знал. Это больно, больно было всегда, где-то глубоко внутри, и он хотел бы об этом забыть. С нежным, но твёрдым нажимом большой палец Санеми протискивается между зубами и останавливается на том самом горячем языке, который недавно жадно облизывал его кожу, прежде чем на пальцах щёлкали зубы. Боль — это плохо, боль — это хорошо, боль — факт жизни. Ненависть ранит, любовь ранит, ничто не ранит. Оставаться наедине со своими мыслями — это плохо. Быть наедине со своими мыслями — это хорошо. Хорошо, когда Генья спит у него на руках, потому что это отголосок общего детства. Быть тем, кому доверяют, быть уважаемым и безоговорочно любимым — так… пугающе и волнующе. Будет ли Генья доверять ему, уважать и любить, если узнает всю глубину запутанных, ужасающих, грязных эмоций, водоворотом бурлящих внутри старшего брата? Если бы он мог принять то, что Санеми чувствует сейчас, каким бы это чувство ни было, смог бы он принять то, что семена этого были посажены в самом начале? Это же испортит его воспоминания. Они становятся уродливыми, потускневшими, продырявленными, когда он оглядывается назад и сомневается в каждом своём слове и действии. Горло Санеми сжимается, невероятно сухое, ему становится жарко. Порывы вели его жизнь, вели его сюда, вели его к этому; ему нужно остановиться и подумать, но всё, о чём он может думать — как он почти потерял то, что заставляет чувствовать себя так, заставляет чувствовать себя так, заставляет чувствовать… Он действительно потерял его. Он потерял его и вернул обратно, и всё в порядке, всё в порядке, всё в порядке, всё в порядке, всё в порядке, ему будет лучше, он будет держать его рядом, будет держать его ебаной петлей, если потребуется. Его большой палец скользит по языку, по мышцам, прослеживает ширину рта, и он чувствует внутреннюю сторону зубов. Ничего больше не имеет смысла, все воспоминания стёрты, за исключением узкого окна, где существовали они с братом, чувства перемешаны и непонятны, а голова и сердце так сильно болят. Тёмные ресницы брата трепещут, и он издаёт какой-то нечленораздельный звук, похожий на его имя. Паника затмевает отчаянный, неведомый голод, и он отдергивает руку. Большой палец у него мокрый. И холодный. — Для чего это было, Неми? — спрашивает Генья невнятно, с любопытством шевеля языком во рту, а потом облизывает губы. Конечно. Конечно, Генья думает, что есть какая-то допустимая причина, по которой старший брат засунул палец ему в рот, пока он спал. Может, чтобы проверить зубы, может, чтобы запугать. Глаза в глаза, и молчание тянется до неловкости долго. Санеми может остановиться, у него есть возможность, он может отступить, он может быть хорошим. Он может быть тем, кого заслуживает Генья, тем, кем, по мнению Геньи, он может быть. Рука Геньи продолжает лежать на его талии. У него так пересохло во рту. Их кто-нибудь видит? Разве это имеет значение? Он должен быть хорошим, он должен остановиться, он должен быть тем, кого заслуживает Генья. Генья возненавидит его и уйдет, он снова останется один, опять по собственной вине, и снова ничего не будет чувствовать… Рот у Геньи тёплый, влажный и невыносимо манящий, даже когда они неуклюже стукаются острыми зубами, и на тонкой коже губ проступает кровь. Пальцы Геньи впиваются в одеяло, его лодыжки трутся друг о друга, одна нога намеренно задевает голень Санеми через ткань. — Тебя это не должно устраивать, — настороженно бормочет Санеми. Он не знал, что всегда хотел этого, но теперь, когда он это всё же сделал, жалеет, что не мог делать это много лет назад и повторять, может быть, постоянно. Он также жалеет, что сделал всё это раньше. Ответной реакцией должно было быть отвращение, презрение, злость, ужас. Генья смотрит на него растерянно, жадно, губы его блестят. — Почему нет? — спрашивает Генья, поглаживая сквозь одеяло бок старшего брата. Санеми ждет, что он скажет «Мы уже демоны», и тайно, отчаянно надеется на «Я тоже этого хочу». — Я хочу того же, что и ты. Нет. Это не правда. Не только в какой-то ненормальной реальности, а вообще в любой. Возбужденный, напуганный, но полный надежды жар, горящий в его груди, падает тошнотворным толчком в живот. Генья не хочет того, чего хочет он. Генья хочет доказать самому себе, что брат не прав, и борется зубами и ногтями за то, что правильно и хорошо. Может, Генья мог бы смириться с тем, что навсегда стал демоном, может, он мог бы смириться с тем, что его брат — демон, может, он мог бы даже принять свои маньячные наклонности как что-то, что он попытается исправить, но не это. Генья не был таким, как он. Генья не был уродом. Генья был хорошим, Генья был Геньей. — Ты правда Генья? — хрипит Санеми, его когтистые руки нежно обнимают лицо брата, они лежат на боку, лицом к лицу, а внутри него будто кислота вскипает. — А кем же мне ещё быть? — говорит Генья слабым голосом. Его глаза пустые, как будто стеклянные, похожие на зеркала, несмотря на тёмный цвет. — Расскажи мне что-нибудь, что ты делал, пока меня не было рядом, — умоляюще шепчет Санеми, — что-нибудь, чего я не знаю. К нему возвращается чья-то едкая радость; его страдания — будто зрелищный вид спорта. Генья пристально смотрит на него. Кусает губу. Хмурится. Сжимает рукой талию Санеми. Выводит большим пальцем круги на его бедре, трется ногой о ногу Санеми. Ничего. Ничего-ничего-ничего-ничего-ничего. Санеми смеётся, чтобы не заплакать. Он должен смеяться, чтобы его не вырвало. Должен. — Я! Я… — громко начинает Генья и вцепляется в него когтями, лихорадочно, отчаянно, — Я — это я! Блять, слушай! Послушай, разве это имеет значение? Я… Разве меня недостаточно?! — Закрой нахрен пасть, ты — фальшивка. Ты не Генья. Ты ненастоящий. Эти слова обжигают ему язык. В горле у него горят угли, а за зубами — огонь. Оно выглядит как Генья, говорит как он, чувствует как он, пахнет им. Он надеется, что на вкус оно такое же, как Генья. Его глаза горят, горло сжимается, болит в груди. Он хочет причинить ещё больше боли. — Ты ненастоящий, так что всё в порядке. — Перестань так говорить… — начинает оно с влажными тёмными глазами, но холодная ладонь Санеми заглушает его протесты. Пол скрипит от перемещения веса, когда он сбрасывает одеяла и опирается на запястье, нависнув над ним надгробной плитой. Это нездорово, это неправильно, это хорошо. Кости скрипят под его рукой. Голени и ступни бьют его по ребрам, пока он не садится на одну из ног и не ловит рукой другую. Рука разрывается в ленты между его когтями, кровь просачивается сквозь пальцы, размазывается пятнами по лицу напротив. Они борются, но он сильнее. Санеми всегда был сильнее. Он всегда будет сильнее, сейчас и всегда. Он глубоко вонзает когти, и ткань хакамы рвётся вместе с кожей. Это Геньина задница, если это на самом деле не Генья? Она по-прежнему гладкая, нежная, плотная, но достаточно мягкая, чтобы смять пальцами. Приятная, бархатистая кожа его промежности покрыта колючими жёсткими волосами. У Геньи есть волосы, он так вырос… Он напоминает себе, что это не Генья, что это не может быть Генья. Оно перестаёт сопротивляться. Плевка хватит, они же демоны, этого достаточно. Оно заживёт быстрее, чем будет повреждено. Кроме того, это не Генья, а Санеми заслуживает боли. Задрав рубаху, он пододвигается ближе, всё ещё сидя на его бедре, и берёт себя в руку. Всё ещё мягкий. Почему? Уставившись на свою длину в ладони, он кидает безучастный взгляд на испуганное, измазанное кровью лицо младшего брата. Слёзы. Мягкое сопение. Кислота пузырится прямо под лёгкими. — Блять, — выдыхает он, — блять, блять, блять, сука, блять, хватит, не смотри на меня так! — слёзы сочувствия обжигают щёки, а может, это от жалости к себе. Когтями он тянет кости своих рук, играет связками, как бешеный арфист, медленно. Запекшаяся кровь возвращается на место, остаются кровавые следы. — Перестань делать это гребаное лицо. Пожалуйста. Я не могу, я не могу этого сделать. Это не Генья, так что он должен быть способен им пользоваться. Должен быть способен погрузиться в свою болезнь и одновременно наказать его за маскарад. Но он не может этого сделать, не тогда, когда эти глаза так смотрят на него, и это тело под ним, и этот приглушенный голос — всё то, что он обожал всю свою жизнь — дрожат под ним от страха и боли. — Я подонок. Липкие руки обхватывают его лицо. Генья медленно качает головой под его ладонью. Осторожно, неуверенно Санеми отводит окровавленную руку. — Все в порядке, Неми, все правда в порядке, — говорит оно, хлопая челюстью, видимо, в какой-то момент вывихнутой. — Я — это я. Я люблю тебя. Это что-то новое и страшное — ты действительно, блять, напугал меня на секунду, но мы в порядке, — оно смеётся. Это смех Геньи. — Я… люблю тебя. И так тоже, — он стыдливо отводит всё ещё слишком блестящие глаза. Это Генья? Разве это имеет значение? Он всегда слишком быстро прощал. — Ты не должен чувствовать себя виноватым из-за этого. Ты не должен делать из себя плохого парня. Это несправедливо. Санеми наклоняется вперёд, утыкается лицом в тёплое плечо может-быть-Геньи и прерывисто выдыхает. — Неужели так трудно представить, что я хочу тебя вернуть? — Генья вздыхает и проводит липкой рукой по его волосам, пачкая их. Он не делится воспоминаниями, которые должны были у него остаться. — Я ужасный старший брат, — грубо смеётся Санеми, закрывая глаза и глубже вдыхая мягкий запах кожи. Довольный, расслабленный голос Геньи, его близость, доверительный тон, то, как младший брат целует его в висок, — всё это вызывает мурашки по спине. Скорее всего, всё это ненастоящее. Это нормально. Тревога всё ещё остаётся, кипит, но рядом с ней зарождается интерес. — Мы можем сделать это, если хочешь, — прямо предлагает Генья, вжавшись бедром Санеми в пах. Его ногти царапают кожу на голове брата, успокаивающе и знакомо. — Ты не должен идти против себя. Потрёпанная рубашка насквозь пропитана слезами, соплями и слюной. В горле стоит ком, мешая ответить, поэтому Санеми просто двигает бедрами. Злоба, наполняющая его желудок, целиком принадлежит ему. Кожа над яремной впадиной у Геньи солёная, язык движется в такт движениям бёдер. Натянутая ткань скользит по его бедру. «Ах, молодость», — думает он, как будто сам едва ли взрослый. Он подносит руку ко рту, набирает как можно больше слюны и сплевывает на ладонь. Генья усмехается, но ничего не говорит, обнимая одной рукой Санеми за талию и продолжая массировать его затылок и накручивать пряди его волос на пальцы. — Ты не видишь рядом какое-нибудь масло или что-то в этом роде? — голос Санеми едва слышен, веселье скрыто удушающим раскаянием и слезами, но Генья смеётся и, он чувствует, качает головой. Может быть, слюны и недостаточно, но это то, что у них есть, и они залечатся достаточно быстро. Его собственная рука -знакомая сила, размер, как раз достаточный, чтобы доставить ему удовольствие в хороший день. Генья — это неизведанная территория, запретная, а теперь, несмотря на неудобное положение, он пытается и не может обхватить одной ногой его бёдра. Он не может видеть своего лица, но его шея покраснела до ключиц. Бёдра Геньи нервно дёргаются при нажиме, затем расслабляются, позволяя головке брата влажно уткнуться в туго сжатое отверстие. Санеми пришло в голову, что он должен успокоить Генью, и он принимается покрывать поцелуями его шею и подбородок, массируя все мышцы, до которых может дотянуться, от плеч и груди до живота и боков, пока Генья не расслабляется под его пассивным давлением настолько, чтобы позволить начать медленно двигаться вперед. В нём слишком тесно и недостаточно влажно, но всё же это в нём, и Генья крепко прижимается к его бедру, дышит ему в ухо и гладит по волосам, и… это приятно. Это действительно приятно. — Ты можешь двигаться, — шепчет Генья. — Ну, извини, что я беспокоюсь о твоём комфорте, — притворно ворчит Санеми, краснея от осознания того, что он ничего не делает, только наклоняется, слегка покачиваясь, и целует и нюхает гораздо дольше, чем ему хотелось бы признать. Слегка покачивая бёдрами, он находит приемлемый угол и упирается рукой в пол. Когда это установлено, он подаётся назад и снова толкается, тяжело вздохнув от приятного шлепка кожи о кожу. Ещё большее удовлетворение вызывает поток воздуха, вырывающийся изо рта брата с каждым толчком и то, как губы из напряжённой гримасы расплываются в широкую улыбку, когда он поднимает глаза и смотрит в лицо Геньи. Он наклоняется, чтобы слизнуть собственную кровь с лица брата, внутренне смеясь над стоном, который он издаёт. Они действительно сломаны. Он не продержится долго, даже если слюна быстро высохнет, даже если останутся следы ненависти к себе, поэтому он снова встаёт на пятки и расширяет разрыв в хакаме Геньи (его хакаме), чтобы дотянуться и обхватить рукой его член. Он не такой большой, удобно помещается в его кулаке, но твердый и горячо пульсирующий. К счастью, он тоже долго не протянет. Им нечего стыдиться, они оба молоды. У них есть время. Сопротивление стенок Геньи начинает становиться болезненным, и это видно по его лицу, но плотные, быстрые рывки его руки приносят восхитительный алый цвет к его щекам и скорые брызги спермы сквозь пальцы. Он протягивает незанятые пальцы, и Генья с удовольствием берет их в рот, позволяя зубам останавливаться на чувствительных подушечках, пока они не выскальзывают и рот не захлопывается с клацаньем. Визуально это напоминает то, как он его кормил, и это делает что-то с Санеми, заставляя его желудок сделать сальто и начать урчать. Генья фыркает и откидывает голову назад, предлагая себя в качестве угощения, в то время как Санеми обрабатывает дополнительным плевком всё вокруг его растянутого покрасневшего отверстия, чтобы облегчить боль ещё на мгновение. Вместо утоления голода он оставляет тёмные пятна на адамовом яблоке младшего брата до тех пор, пока они не остаются. Странная, незнакомая гордость возникает, когда тёмно-красный цвет переходит в фиолетовый. Он не сомневается. — Эй, — прерывает его Генья с влажными от возбуждения глазами, — Укуси меня? Пожалуйста? — склонив голову набок, он смотрит умоляюще, и голос из-за прерывистого дыхания звучит как-то греховно захватывающе. «Ладно», — думает Санеми, забыв сказать это вслух. Геньина кожа твёрдая, упругая, достаточно толстая, чтобы ему пришлось приложить усилие, чтобы вонзить зубы. Это приятно. Это слишком приятно. Слишком приятно. Генья повизгивает и скулит, дергается и извивается, что-то горячее, мокрое и вязкое покрывает внутреннюю сторону хакамы и костяшки пальцев Санеми. Кровь сочится сквозь зубы, льётся на язык, терпкая и освежающая, и попадает в жадный желудок. Застонав так, что заболело горло, Санеми кусает глубже и толкается бёдрами вперёд сильнее и быстрее, удовольствие скачет по нервам, когда острые когти расцарапывают его талию, кожу головы, шею. Эта боль такая приятная. Кровь, сладкая кровь со вкусом железа, онемение, боль. Восхитительное, расплавленное оцепенение бежит по позвоночнику, пока он не начинает дрожать, отчаянно сгорбившись, как бродячая дворняга. Когда это чувство разбивается, разрушается, он ощущает под зубами хруст костей. Он чувствует на губах раскаяние, когда неуклюже стонет и вздрагивает в экстазе. В всхлипах Геньи явственно слышна потребность, даже когда член в его руке обмякает. Когда волна, наконец, отступает, он остаётся обессиленным и как будто закоченевшим. С влажным звуком вытащив из шеи младшего брата зубы, он прерывисто всасывает кровь, промывая таким образом свежую рану, и смотрит, как выпрямляется кость, а кожа снова срастается, неповреждённая. Угрызения совести меркнут. Он легко выходит, может быть, на дюйм, и тогда Генья издаёт задушенный звук и сжимается достаточно сильно, чтобы заставить его зашипеть. Он смотрит вниз. Кровь. Угрызения совести возвращаются. — Блять, ты в порядке? — спрашивает Санеми, замерев. Они демоны, они исцелятся, но это не то, что он имеет в виду. — Дело не в этом, — хрипит Генья, переводя взгляд с обеспокоенного лица Санеми на подушку, в которую он всё ещё наполовину зарыт. Молчание затягивается, и Санеми подумывает ударить его, чтобы заставить заговорить. Красные щеки Геньи темнеют сильнее, глаза крепко зажмурены. — Оно выходит. — Что? — Санеми молча смотрит на него, задумавшись. — Моя сперма? Генья несколько раз коротко кивает. И он не может сдержать неприятного фырканья. — Ну и что? Мы просто всё вытрем, — невероятно, но Генья напрягается ещё сильнее. Пиздецки трудный ребёнок. — Что? Ты не хочешь, чтобы она вышла? Генья тонко хныкает и приподнимает плечи. О. Пиздецки странный ребёнок. Он подаётся к нему, пока бёдра не сталкиваются, и перекатывается так, чтобы Генья лежал на нём сверху. — Так. Это задержит её на некоторое время. Не навсегда, просто на подольше. — Спасибо, — шелестит Генья, уткнувшись носом ему в грудь. Несмотря на недоверчивую усмешку Санеми, он, кажется, более чем рад снова уснуть, и его пушистые волосы щекочут нос брата. Он теплее и тяжелее, чем одеяло; Санеми почти думает, что и сам он в самом деле может заснуть. Затем он чувствует, как что-то ещё извне проскальзывает в его сознание. Всегда пожалуйста.