No Other Option

Демонам нужно спать? Незуко спит, но может и гулять днём. Санеми подставляет чёрно-бордовую руку под луч света, пробивающийся сквозь дыру в крыше, и стискивает зубы с такой силой, что ломается один из клыков. Кожа потрескивает и пузырится, рука начинает дрожать, и ладонь прожигается насквозь. Луч света продолжает безобидно падать на пол через отверстие. Генья свернулся калачиком в гнезде из поношенной одежды, вытащенной из комода, на нём только обувь и хакама Санеми. Одежда Санеми в любом случае испорчена, так что придётся взять что-нибудь из кучи. Соломенные сандалии сидят довольно хорошо, а подол коричневой рубахи достаточно длинный, чтобы ему из скромности не понадобились штаны. Холод мог бы стать проблемой, если бы он ещё мог его чувствовать. Рука Санеми быстро заживает, когда он убирает её с луча света, сильная и грубая, как всегда. Кожа в том месте, где была дыра, на мгновение остаётся багровой, блестящей, но снова становится почти чёрной, прежде чем он успевает подумать о том, что Генья это увидит. Он не может находиться на солнце. Не может спать. Он же не Незуко. Он привыкнет не спать и не ходить днём. Санеми засовывает тесак за пояс и смотрит на то, как дышит Генья. Выражение лица его младшего брата такое мечтательное и безмятежное, будто они не в бегах, будто он может доверять Санеми, чтобы он его защищал. Генья щемяще красив: тёмные длинные ресницы, потрескавшиеся розовые губы, шрам на животе. Дикая путаница волос, вернувшиеся подростковые мышцы и впалые щёки делают его невыносимо молодым. Его чуть загорелая кожа выглядит снежной по сравнению с тёмной рукой Санеми, когда он гладит его по боку, но такой тёмной по сравнению с его мертвенной бледностью. Генья нормальный, Генья такой, каким был всегда, Генья — это Генья. А Санеми всегда был и остаётся уродом. До захода солнца ещё много часов, и люди могут двигаться как днём, так и ночью. Ему придётся использовать это время для планирования. Его знают все столпы, хотя вряд ли они в курсе, что именно с ним случилось. Они могут даже не знать, что он вообще пропал, слишком запаниковав в схватке, чтобы найти и убить Мудзана, пока он ещё один и истощён. Они могут и не знать, что он уже начал собирать свою армию. Они могут не знать о его предательстве. Пальцы Санеми пробежались по жирным и густым, но приятным на ощупь волосам Геньи. У него мягкие щёки, шершавые, теплые губы и горячее, влажное дыхание. То странное ощущение, будто его вытеснили из тела, повторяется снова. Генья мирно, невинно спит в кольце его рук, ничего не подозревая, когда когтистые пальцы убирают волосы с его лица. В чём разница между защитой и обладанием? Отталкивание Геньи закончилось катастрофой. А что будет, если притянуть его поближе? Что он делает? Что же он делает? Что он делает? — Что ты делаешь? — тихо спрашивает Генья, глядя на него сквозь пелену сна своими чёрно-красными глазами. Между ними нет и полуметра. — Ты выглядишь как прежде, — вздыхает Санеми, отклоняясь от темы. — А почему бы и нет? — обращается он к тому, как оседлал младшего брата. В прошлом они всегда взаимодействовали, когда сталкивались друг с другом, но это были кулаки, выдёргивание волос, резкие удары ногами. В далёком прошлом, которое Санеми хранил рядом, как тайный медальон, Генья сидел у него на коленях, лежал рядом в тесной спальне вместе с остальными братьями, держал за руки, цеплялся, карабкался, дрался. — Не знаю. Демоны странные. Непредсказуемые. — зевает Генья. — А ты не устал? Он был симпатичный. Он всё ещё симпатичный. И теперь тоже. Объективно, разумеется. Нет, и субъективно тоже. Такой добрый, надёжный и храбрый. Слишком храбрый. — Не совсем. Как я выгляжу? — выдавливает Санеми, пристально глядя на него своими чёрными глазами. — Ты похож на себя, Неми, — говорит Генья, приподняв губу и нахмурив брови. — Почему ты такой странный? Он ведет себя странно. Он знает. Он всегда был уродом. Он никогда, никогда, никогда не был таким хорошим старшим братом, каким пытался быть для матери, братьев и сестёр. Защита, маниакальная одержимость, безумие и спокойная доброта. Он не может вспомнить имена их братьев и сестёр. — Нет. Как я выгляжу? — повторяет Санеми, лаская щёку Геньи. Внутри черепа чувствуется жужжание. И он ощущает, что на него смотрят. Нос у Геньи морщится от раздражения. — Ну, вроде у тебя как будто маска? Темно везде, где раньше была кровь, но в остальном очень бледно. — Генья проводит от одной щеки к другой и от переносицы вниз, затем обводит около четверти его горла. — В основном это просто похоже на пятна крови. Ты действительно не можешь их смыть? Твои глаза, естественно, тоже демонические. — Никаких лишних глаз? Ничего такого? — Нет… Ты хотел выглядеть страшнее? — Генья нерешительно поглаживает его по щеке, совсем не имея в виду, что он уже выглядит достаточно страшно. Его младший брат смотрит на него с беспокойством, когда он молча с него слезает. Это почти разочаровывает. Горькое чувство, не его собственное, гремит между ребрами, пока он не усаживается прямо на землю перед проникающим внутрь лучом света.

***

Голод настигает их ещё до наступления сумерек, поэтому они сидят бок о бок, жуя горькие старые травы, пока языки не высушиваются, и им приходится выплевывать тёмные серо-зеленые комки. Генья теперь в основном такой же, как обычно — не хочет просить нужное и слишком упрямится, чтобы взять то, что предлагают, поэтому Санеми просто берёт его за волосы и засовывает руку ему в рот, когда потребность начинает вызывать головную боль. Сначала Генья сопротивляется, толкает его и давится серо-зелёной слюной, стекающей по запястью брата, но Санеми, как всегда, сильнее. В конце концов, ощущение скользкого жара на пальцах обрывается взрывом сильной боли, Генья подчиняется и голоду, и его воле. Брату виднее. Санеми торжественно кивает и, когда пальцы отрастают, снова протягивает руку, и на этот раз Генья кладёт их в рот один за другим и откусывает со всем недовольством ребёнка, которого кормят овощами. — Тебе не надо было хватать меня за волосы, — жалуется Генья, когда они, наконец, уходят. На самом деле, из-за падающего снега прогресс будет медленным, но им нужно уйти как можно дальше, прежде чем кто-то сможет их найти. — Ты же тогда не будешь есть, сопляк, — парирует Санеми, натягивая на него ещё одну рубаху, чтобы он не был полностью открыт погоде во время их путешествия. — Не хочешь подстричься? — Я не хочу продолжать использовать тебя как еду, это же пиздец! — раздражённо рявкает Генья, застёгиваясь сам, прежде чем брат успевает и это сделать за него. — Ты должен что-нибудь есть, тупица. Трава не подходит, если только ты не кролик. — Ну и что же ты тогда будешь есть? Меня?  — Нет. Я буду есть… — Санеми некоторое время обдумывает это. — Плохих парней. Ну, знаешь, настоящих отморозков. Стану первым героем-демоном. Забавно, правда? — у него немного безумная, самоуничижительная улыбка. Он всё ещё притворяется одним из хороших людей, но больше прежнего, чтобы наверстать упущенное. — В любом случае, стрижка? — Может, когда придёт весна, — смягчается Генья. Он настороженно смотрит на брата, но ничего не говорит о вероятности, что эта стратегия сработает. Они оба знают, что это в лучшем случае шутка, а в худшем — обнадеживающее заблуждение, которое будет проверено реальностью. Между глазами простреливает боль, когда он представляет себя в роли мстителя. Он уверен, что уже делал это раньше, но не уверен, когда именно. Его рука покоится на рукояти тесака, а далёкое и расплывчатое воспоминание уходит за пределы досягаемости. Это очень важно. Это очень важно. Генья, чтобы защитить Генью, он… Нет, ведь это не так, правда? Что же это было? Он всегда предполагал, что демоны теряют память из-за возраста, но сейчас всё по-другому. Ощущение, что у него что-то отнимают, как будто снимая слои, пока не останется только инстинкт. Воспоминания, к которым он стремится, мотивы, на которых строит свою жизнь, перестают существовать. Перетасовывая воспоминания, как колоду карт, он находит многие из них расплывчатыми, размытыми, размазанными, затемнёнными, пустыми. Недавние события ещё ясны, но чем дальше он пытается погрузиться, тем труднее ему вспомнить многое из того, что произошло. «Несущественное» — возникает в его голове слово. Чем больше он старается вспомнить, тем сильнее становится болезненное, холодное давление, пока в ушах не начинает звенеть, а в глазах не белеет. — Аники! — вскрикивает Генья, бросаясь к нему и подхватывая, чтобы не упал лицом в снег. Он до сих пор помнит Генью, разве этого мало? — У тебя кровь, что случилось?! — Блять, — стонет Санеми, забрасывая руку на плечи брата. — Черт, я. А-а-а-а… не знаю, — нижние веки и верхняя губа у него влажные. — Ну-ка, давай сядем, а то ты переутомляешься, — суетится Генья, пытаясь силой усадить его под одну из сосен. В ночи столько часов, но они должны продолжать двигаться, ведь даже небольшой отдых — потеря драгоценного времени. Их не должны поймать. Поэтому, даже слабый и спотыкающийся, Санеми вырывается и продолжает идти. — Л-ладно, я в порядке, — врёт Санеми сквозь зубы, слизывая кровь с губ. Отвратительно.

***

Жажда, пустота, свирепость, неутолимый голод. Он разрывает его изнутри, проникает сквозь кости и оседает в мозгу. Это не описать даже как агонию, но оно заставляет бездумно двигаться вперед. И понятно, когда у Геньи урчит живот — по тому, подняты пальцы вверх или насильно опущены вниз. Санеми больше не может говорить, только сверкает глазами, а голод растёт с каждым оторванным кусочком его самого. Старший брат всё обеспечит, несмотря ни на что. Нет ни вопросов, ни ответов. Снег хрустит у них под ногами, пока они идут через раскинувшийся лес. Ни птицы, ни мыши, ни белки ни разу не показывались, спрятанные в безопасном зимнем сне. Возможно, где-то вдалеке был олень, как смутный силуэт, возникший между деревьями, но он ускользнул, прежде чем глаза Санеми смогли на нём сфокусироваться. Если он не найдет ничего съестного, то пусть будет так. Если он умрёт с голоду, так тому и быть. Генье это не понравится, но он всё устроит. Генья жив, и Генья будет жить. Уж он об этом позаботится. Кстати, о Генье — Генья говорит. Прерывисто и далеко, нервно, останавливаясь и снова начиная, нерешительно касаясь его рукой и трясясь, когда он её отбрасывает. Он то отстаёт, то бросается вперёд, и его лохматые волосы при этом колышутся, как у шерсть у собаки. Генья в отчаянии, но не останавливает его по-настоящему, поэтому Санеми продолжает идти. Голод держит его на поводке, тащит за внутренности в неизвестном направлении. Щёки у него болят, десна холодные, язык сухой. Когда Санеми пытается думать об этом, свежая кровь покрывает губы, поэтому он этого не делает. Они приходят к низине, где над снегом поднимаются крыши, тёплая солома, дерево и камни. Ему следовало бы развернуться и уйти. Но из носа хлещет тепло, и вместо этого он соскальзывает вниз по склону. Розовая завеса встаёт перед глазами, когда он моргает и осматривает захудалую деревушку в долине. Генья что-то кричит ему с холма, но рёв в ушах и желудке захлёстывает потребностью. Горло Санеми саднит от крика, который сам он не слышит и не чувствует. Жидкость разливается по заснеженной утрамбованной грязи и испаряется, красная на белом. Они его слышат. Они выходят наружу. Видят его. Они потрясены. Чувствуют его запах. Они не могут сопротивляться. Подобно венериной мухоловке, он обнимает каждого из них, вытянув когти. Они слишком жадные и не хотят ждать своей очереди, рвутся к нему, когда он разрывает их семьи и соседей с безумной, ненасытной нуждой. В центре его мозга, груди и животе светится тусклое ликование. Тесак — знакомый, желанный груз в руке, хотя, пожалуй, слишком маленький. Деревня превращается в мясорубку после нескольких лёгких ударов, грызущих движений и отчаянно вонзившихся когтей. Он переедает. Деревня воссоединяется внутри него по кусочкам, их всех будто засасывает бездонная пропасть его желудка. Поток крови останавливается, высыхая на его лице, руках, одежде, снегу. Сочная, восхитительная, божественная кровь. Женщина с высокой причёской лежит на своём сыне, и оба они одинаково разрублены. Он бросает взгляд на вершину холма, и маниакальная улыбка исчезает. У него болит голова. Он продолжает есть, потому что иначе это всё было бы пустой тратой времени. Генья стоит в эпицентре резни, когда Санеми приходит в себя, снова покрытый запекшейся кровью. Он ничего не говорит. Его лицо ничего не выражает, глаза остекленели. У Санеми голова идёт кругом и бешено колотится сердце. К нему приходит фрагмент чего-то забытого: «убийца!» Из носа у него опять начинает хлестать кровь. Отрывок ускользает, как клочок бумаги на ветру. — Ничего страшного. — осторожно говорит Генья. — Мы всего лишь демоны. Странно, но это совсем не похоже на то, что он может и должен сказать. Он должен избить своего старшего брата до полусмерти. Должен кричать, вопить, проклинать его, убегать. Но тёплая, грубоватая рука Геньи гладит его по волосам, прежде чем помочь подняться. — Всё в порядке, Неми. Тебе нужен перерыв. — он ведёт старшего брата в один из домов, обтирает его и укладывает в тёплую постель, как будто ничего не случилось, как будто он может спать. Генья лежит рядом с ним на простынях и говорит кое-что гораздо хуже, чем он мог себе представить: — Я всё ещё тебя люблю, Неми.