Когда любимый сын заболел снова

      Макалаурэ смотрел, прищурясь, на золотистое разлитое в воздухе сияние. Скоро оно сменит свой цвет на холодный, небо сменит оттенок, вернутся из лесов, вотчины Оромэ, трое младших братьев, двор Форменоссэ наполнится шумом, на большом каменном очаге начнут готовить... потом все снова стихнет. Если атто будет в добром расположении духа, можно спросить у него, не пора ли съездить в Тирион, узнать вести о родичах, привезти одежды и утвари, которой не хватало. Только вот в добром распоряжении духа Феанаро не был уже очень давно.       Хорошо было Атаринкэ: тот целыми днями проводил в мастерской — а вот Златокователю Форменоссэ за пару лет успела совершенно надоесть. Он хотел было побеседовать с Курво и расспросить, как тот справляется с разлукой вдали от всех, но вновь наткнулся на атто. Оба сидели рядом, рассматривая по очереди полупрозрачный камень дымчатого оттенка, и Феанаро вполголоса увлеченно пояснял, что лучше его будет отшлифовать, а не огранить. Но едва Кано успел разочарованно подумать, что побеседовать наедине не удастся, как на лице Феанаро промелькнуло смутное недовольство, и он, стремительно поднявшись и поморщившись, вышел прочь, бросив на ходу, что сейчас же вернется.       Так что долгой беседы наедине так и не вышло: Кано посидел рядом, тоже полюбовался дымчатыми глубинами найденного минерала, но очень скоро Феанаро вернулся.       — А-а, это ты? Нет-нет, не уходи. Ты мне тоже будешь нужен: поможешь нагреть щипцы на тигле.       Оставшееся время пришлось провести здесь. Феанаро часто поднимался и выходил, тут же возвращаясь, точно хотел поймать его на беседе с братом и желании сбежать из Форменоссэ, под конец совсем его напугав.       Больше склонный к легкомысленности Тьелкормо предложил старшему брату тайком сбежать и гулять вдоволь под предлогом того, что потерялся в лесах.       — Тебе скорее поверят, чем мне, я-то в них пропадаю чаще.       Макалаурэ согласно кивнул головой, покусал губы, посомневался, но сбежать не решился.       Все легли отдыхать, кроме стражей. Макалаурэ на локте приподнялся, прислушался, прикидывая, удастся ли выйти тихо и незаметно, но только приготовился спустить ноги с кровати, как внизу хлопнула дверь и послышались тяжелые шаги. Он несмело выглянул из-за занавеси на окне во двор. Атто. Так и есть. Иногда ему казалось, что атто совсем не спит, судя по тому, как часто он покидал свои покои.

***

      Феанаро медленно дотащился до отхожего места. Обычно он привык двигаться стремительно, но в этот раз режущая боль в самом низу живота давала о себе знать. Он постоял немного, успокаивая себя. Сильней всего хотелось полежать и расслабиться, и чтобы резь отступила. Он растянулся на постели снова, полежал немного, согрелся и почти успел уснуть, как отвратительная переполненность напомнила о себе снова, и он встал мрачнее, чем сам темный вала во времена заключения в Мандосе.       Не так смущал его ставший постоянным практически ежечасный путь от постели к отхожему месту, как то, что рано или поздно эту странную потребность заметит какой-нибудь любитель позубоскалить наподобие Тьелкормо, или кто-нибудь излишне прямолинейный, вроде Карнистира. К счастью, сыновья молчали, зная нрав Пламенного, или просто не замечали привязавшейся странной хвори. Сколько бы длилось это, неизвестно, если бы, сидя с Финвэ ночью за старыми фолиантами, Феанаро не поднялся снова, морщась, и чуть не сложился пополам от боли.       Атто тут же вскочил, помогая сесть и вызывая забытое чувство смущения.       — Нет, нет, я сейчас... Сейчас все пройдет.       Финвэ бросил на сына мрачный взгляд.       — Ты лишился разума? Третий раз за час вскакиваешь и бежишь куда-то. Вникнешь ты в суть дела или нет? Что у тебя там?       Феанаро процедил сквозь зубы, что отлучается лишь по малой нужде, и злой тон отца мигом сменился встревоженным.       — И давно это у тебя?       — Нет. А теперь позволь, — и вышел. Краска смущения впервые за долгое время бросилась ему в лицо.       Он снова помочился, совсем немного, после чего вернулся, надеясь продолжить беседу как ни в чем не бывало, но когда пришла пора спать, Финвэ снова положил руку ему на плечо.       — Тебе нужен целитель.       — Я уже пил травы, но они не помогают. Готов поспорить, это все из-за неё!       Последнее относилось к покинувшей его и вернувшейся к отцу Нерданэль, но корить ее и себя не хотелось, и Феанаро замолк, отворачиваясь. Отец глядел на него сочувственно, тоже подыскивая слова: еще бы, недуг был деликатным.       — Да, такое может быть. Видишь ли, мы все заперты здесь, тебе часто приходится сидеть, и потом, ты растерял много сил, воспитывая сыновей, так что фэа могла ослабнуть, и к тебе привязалась эта хворь.       Феанаро вспыхнул снова, но, к чести его, не стал врать себе и отцу, говоря, что скоро все пройдет.       — Не знаю, что и делать. Позволят ли мне доставить сюда целителя из Тириона? А если и да — я не хочу доверяться чужому.       Финвэ сел рядом, тоже не глядя ему в глаза, но продолжил приобнимать — мягко, по-отечески.       — Среди фалатрим такой недуг не редкость, так что я немного сведущ в том, как врачевать его. И если я смогу помочь, тебе не нужно будет звать кого-то еще. Понадобится только немного масла.       Феанаро выдохнул. Когда он открылся своему атто, стало легче, и он наконец признался, насколько устал вскакивать ежечасно со столь странной проблемой.       — Обнажись ниже пояса, иондо.       Феанаро охотно и спокойно снял одежды, включая и верхнюю накидку, смотря, как склонился над ним отец. Тот приказал лечь, а затем неожиданно попросил перевернуться на живот, плавно надавив пальцами на его задний проход.       — Но... Я думал, ты только поглядишь! — Феанаро хотел воспротивиться, но тяжелая рука отца уверенно удержала его на прежнем месте.       — Иначе нельзя. Потерпи, иондо. Феанаро брыкнулся, после чего удостоился шлепка по мягкому месту.       — Ты что, хочешь довести болезнь до того, что окажешься прикован к постели?       — М-м...       — Вот и не противься.       — Это все долгое воздержание, атто. Или хворь наслал вала Мелькор из ненависти ко мне, — казалось, он отчаялся.       — Терпи.       Запахло маслом. Горячие руки отца удерживали его на месте. Затем Феанаро ощутил неприятную боль в области заднего прохода.       — Атто, не надо, — он почти умолял.       Унизительная боль заставила его покраснеть до кончиков длинных ушей.       — Молчи! А если тебе полюбится другая нолдиэ? Что тогда? Много ты сможешь?       Феанаро шмыгнул носом. Нет, уж лучше и впрямь его врачует атто.       Боль не отступала — поглаживающие движения отца лишь усугубляли ее, а еще неприятнее было распирающее ощущение в его заднем проходе. Но на отца хотя бы можно было полагаться, чем Пламенный и утешился. Что случится, если верные узнают, что он и часа не может спокойно высидеть в седле или на совете без позывов помочиться? Но, Эру, как же больно... Глубокий вдох немного прояснил спутанность мыслей. Скоро атто отпустил его и позволил отстраниться. Задний проход саднило, но резь в мочевом пузыре и впрямь ненадолго отступила.       — Досадная хворь, но я рад, что провожу здесь дни с тобой, — вздохнув, признался он.       — Благодарю за то, что открылся мне, иондо, — и Финвэ, как когда-то в детстве, укрыл его и обнял, а затем, посидев рядом так немного, встал и вышел.