Когда любимый сын заболел снова

      Приятное наступившее тепло усыпило утомившегося сына Финвэ, и первые часа три он спал крепким сном как атан, а не эльда. Посреди часов отдыха, однако, снова открыл глаза от неприятного позыва, и снова спустил ноги на холодный каменный пол.       — Ангаяссэ, — ругнулся он на необходимость снова добираться через широкий двор к отхожему месту.       Быть может, в словах атто и впрямь была доля правды: стоило устроить сортир тут, при палатах, в тепле. С иной стороны, близость нечистого места к жилым покоям казалась кощунственно недопустимой. Не то что бы он в его положении так уж боялся прогневить валар... Нет, вовсе нет. Он вообще считал, что недуг — насланное ими проклятие, унизительный способ поставить его на место и отнять у него и у атто законное право наследования короны нолдорана (правда, как он связал одно с другим, Феанаро затруднился бы объяснить, но уверен был твердо). Кем теперь он выглядит в глазах атто? Потом Феанаро напомнил себе, что атто настолько любит его, что даже отправился вслед за ним в изгнание, и успокоился. "Все-таки негоже было открываться ему в столь дурном недуге", — решил про себя он более ни за что не просить о помощи.       Если бы! Днем пару раз приступы боли настигали его совершенно внезапно, стоило встать и пройти несколько шагов. Потом он понял, что до конца сдержаться не может, и с причинного места все же стекает несколько капель мочи. Не так страшно, если бы необходимость часто переменять одежду. И хорошо, если это происходило в покоях наедине с собой, но страх невольно помочиться прямо при сыновьях постепенно закрадывался все глубже. Он стыдился их, по возможности избегал, злился на себя и проклинал валар. Сейчас он готов был бы даже отпустить их прочь и почти совсем забыл контролировать, кто и чем занят.       Тьелкормо давно посматривал на атто издалека — но последние дни Феанаро, казалось, не покидало раздраженное настроение, сопряженное с некоторым упадком духа. Он ни разу не вспылил, но оттого подходить к нему было еще страшнее, и каждый боялся попасть в вихрь его эмоций. Вот и сейчас третий сын зорким взором наблюдал за тем, как атто в купели полощет исподнее, и никак не решался к нему подойти, чтобы вновь попроситься на охоту. Иногда Феанаро поднимал голову и осматривался, точно высматривал какого-нибудь неугодного ему вала поблизости, и под конец, конечно, заметил и Тьелкормо.       Он тут же напряженно поднялся, отрываясь от полоскания, и отжал постиранную ткань со всей силой, будто желая ее порвать, дав выход эмоциям, когда заметил сына. И что ему надо? "Сейчас подойдет и спросит, отчего они все вместе должны страдать из-за проклятого отца, раз уж даже болезнь явно говорит вернуться в Тирион. Нет, нет, так поступил бы Нельо или Кано, а этот... Этот просто скажет сейчас, что неплохо было бы привезти сюда пару нолдиэ, чтобы он смог с ними целыми днями болтать, ну и для для ежедневной стирки", — решил Феанаро.       Тем временем сыну его деваться было некуда, и он неуверенно и смущенно приблизился к отцу, выискивая слова повежливее и думая, как ему угодить, чтобы не нарваться на дурное настроение. "И отчего я не Атаринкэ? — подумалось ему. — Тот бы нашел путь к его сердцу и мигом уговорил". Наконец он собрался с мыслями и несмело начал:       — Айя, атто, — улыбнулся он. — Как ни посмотрю на вас, вы ежечасно в трудах, подавая нам всем пример.             — Да неужели? — в словах Феанаро послышалась тень сарказма.       "Намекает на то, что я бездельник и в мастерской мало на что годен", — решил Тьелкормо и сделал новую попытку убедить атто:       — Даже исподнее стираете не по разу в день, а я, недостойный, часто и по неделе хожу в грязном, хоть и замараюсь, — вздохнул Тьелкормо.       Феанаро посмотрел на сына с недоумением, но тут же поспешил разубедить и предостеречь от напрасного стыда, отвернувшись и произнеся нечто вроде: "Да что ты, в самом-то деле".       — Доживешь до моих лет — еще и не то с тобой будет. А пока иди, молю, на охоте развейся, что ли.       Тьелкормо только рот приоткрыл, не в силах постичь смысл подобного предостережения. Потом решил, что его стоит понимать как метафору, и, не дожидаясь второго приглашения, немедленно унесся прочь в дорогие его сердцу леса.       Феанаро вернулся в покои, от отчаяния захватив по пути из закутка с негодной посудой сосуд с длинным узким горлышком. Более выходить он не решился: в словах Тьелкормо ему почудился явный намек.       Зато Финвэ, увы, выбора ему не оставил и появился к часу смешения древ на пороге его покоев, держа склянку с маслом.       — Атто, право, не стоит, — и Феанаро сделал шаг назад.       — Отчего это? Что же, прошел твой недуг?       — Д-да, — решился он на ложь.       — А это что? — Финвэ мотнул головой в сторону кувшина с отбитым горлышком.       Более отступать было некуда, и он со вздохом поведал отцу все.       — Видно, в лечении толка не будет. Это все козни, что строит против меня вала Мелькор и остальные валар — я так решил.       — Неразумный! — и Феанаро впервые с времен эльфячества удостоился подзатыльника от отца. — Добиваешься того, чтобы эта хворь и встать тебе не давала? Тогда так и лежи здесь, не вставая, в обнимку с кувшином. Я пришлю слуг, чтоб они его выносили два раза в день.       С этими словами Финвэ быстро поднялся, направившись к двери, явно не настроенный на то, чтобы долго уговаривать строптивого сынка. Судя по всему, родительское чутье не подвело его, и уже у порога его настиг возглас: "Постой, атто!"       — Молю, не сердись. Недуг измотал меня, да и боль отступила лишь на время.       Само собой, из гордости Феанаро не стал упоминать о том, сколь унизительным оно к тому же было.       Финвэ утомленно вздохнул, закатив глаза, но позволил вернуть себя. Присел на край постели сына.       — Обнажись, иондо.       В этот раз просьба была выполнена безропотно. Правда, глядя на лицо Феанаро со стиснутыми зубами, можно было подумать, что его подвергают пытке каленым железом, и Финвэ вновь не удержался и шлепнул великовозрастного сына по заднице.       — За что, атто? — спросил тот так же мрачно и обиженно, как много сотен лет назад, когда ему случалось напроказить.       — Не напрягайся. Чем сильнее противишься, тем больнее будет.       И Феанаро честно пытался расслабиться и довериться теплым рукам отца. В этот раз к проникновению он был привычен, а вот неприятное жжение никуда не исчезло. Говоря откровенно, режущая боль отступала ненадолго, и болезненное лечение казалось ему никчемным. Правда, сами мерные поглаживания и сама близость отца успокоили, так что под конец он почти задремал.       — Вот и хорошо, — Финвэ укрыл согревшегося сына, сидя возле его постели, как когда-то в детстве, и любуясь его тонкой красотой, ставшими чуть менее твердыми во время сна чертами, приоткрытым ртом, орлиным узким носом, иссиня-черным отливавшими голубым в свете кристаллов волосами. Потом отечески мягко поцеловал его и устало опустился на кресло рядом с ложем.       В этот раз, однако, Феанаро вновь как по сигналу поднялся, издав негодующий возглас. Тут же предостережением от клеветы на валар его настиг голос Финвэ.       — Атто? — он нервно обернулся. — Ты здесь?       — Хворь не исчезнет сразу. Нечего злиться.       — Честно, это уж лишнее. Я же могу сам подняться, — проворчал он.       Но если Финвэ демонстрировал заботу и всяческое понимание, при других ни словом не обмолвившись о положении Феанаро, то сыновья день за днем просто изматывали его, поскольку в каждом разговоре он теперь выискивал подвох и неприятные для себя намеки.       В отсутствие его в покои однажды зашел Атаринкэ. Феанаро чуть ли не бросился вслед за ним в покои, чтобы удержать, но сын явно был там давно и разыскивал какой-то нужный трактат о свойствах камней. Недоуменный взгляд его остановил Феанаро. Тот заметался, не зная, что скрыть — склянку с маслом, чашку с отваром шалфея или злополучный кувшин. Острый взор пятого сына, судя по всему, оглядывал то же самое. Скоро губы его тронула испугавшая Феанаро легкая улыбка.       — Что? — хрипло спросил он сына.       — Ах, атто, кто, как не вы, для нас всех пример? Вот вы говорили, хоть я и достиг вашего мастерства в ювелирном деле, как далеко мне до вашей самоотверженности! До вашей готовности сносить терпеливо невзгоды и лишения ради цели! Нет, я куда слабохарактерней. Ну, разве смог бы я довольствоваться столь простым кувшином для воды в своих покоях? Нет, мне непременно захотелось бы нового, расписанного по глазури или отлитого из серебра. Иногда, каюсь, я так скучаю по той утвари, что была у нас в Тирионе...       На протяжении этой речи Феанаро сперва прошиб холодный пот, а затем вернулась приятная расслабленность. Он тут же улыбнулся с облегчением:       — Не кори себя, Куруфинвэ. А тоскуешь по нашим палатам в Тирионе — так возьми жеребца получше да навести моих полубратьев.       Атаринкэ ушам своим не поверил:       — Правда, атто? О, я поеду не ради праздных развлечений. Мне нужно будет захватить с собой весы, шлифовальную машину, тиски, кислоту для протравки... — он кинулся перечислять длинный список того, чего ему недоставало здесь, в Форменоссэ. Феанаро же махнул рукой и с облегчением напутствовал его. Вечером снова предстояла встреча с Финвэ, но теперь она не вызывала столь явного отторжения. Скорее, он относился к ней как к неизбежному злу.