Бурбон, парадоксы и вечные проклятия

Чистилище Бонни сидит прямо на траве посреди кладбища, поджав под себя ноги. Солнце, кажется, прожигает насквозь. Да и наплевать. Сейчас, как ни парадоксально это звучит, она бы хотела оказаться вампиром. Чтобы её мгновенно спалило жестокими лучами. Бонни глушит бурбон из горла. Бонни дошла до той самой степени отчаяния. Её окружают каменные глыбы могил. Могилы-могилы-могилы. Слишком много. Ей самой неясно, как можно было столько смертей и боли пройти, не потеряв рассудок. Добрая половина кладбища Мистик-Фоллс – люди, которые имели для неё какое-то значение. Всё обратилось в разлагающиеся трупы – уж она-то знает. Ведь даже той стороны теперь нет. Всё закончилось. Они теперь живут спокойно. И только сейчас приходит осознание пережитой боли. Бонни ходит томящимся призраком по вернувшемуся в прежнюю колею городу, будто бы и не было всех этих лет. Бонни фальшиво улыбается (оставшимся в живых) знакомым. Бонни по воскресеньям ходит к старым друзьям на барбекю, где они никогда не вспоминают прежние времена. У Бонни на окне все цветы завяли, должно быть, от того что дом слишком пустой и холодный. А может просто потому что она их не поливает. Одиночество – вот что такое самое страшное в жизни. Она и не знала раньше, какого это. Слышится хруст сухой травы под чьими-то ногами. Бонни не оборачивается. Ей, по большому счёту, всё равно. Там явно не взбесившийся ведьмак, желающий всех их прикончить. А если бы даже и так – она была бы только рада. Потому что эта жизнь буквально приелась. Кто-то опускается рядом на землю. Она ощущает запах кожи и алкоголя. – Хэй, делиться надо, Бон-Бон. Бонни не помнит, в какой момент пристрастилась к бурбону. К Его бурбону. – Елена говорит, что я умру от этого... Как его там... Цирроза печени. Вот. Бонни умехается. – Умрёшь. И звучит так непривычно. Так жалко. Деймон откидывает голову, подставляя лицо лучам солнца. Оно не жжёт больше. Всё бы на свете, если честно, отдал, чтобы почувствовать, как кожа под ним плавится. Это бы всё вернуло, дало второй шанс. Бонни не спрашивает, почему он шатается по кладбищу, а не сидит дома с любимой женой. Он не интересуется, отчего она тут совсем одна. Они, кажется, понимают друг друга. Он стаскивает порядком поистрепавшуюся кожаную куртку – слишком жарко. Она видит фланелевую рубашку в клетку, брови её удивлённо ползут вверх. Её он носил в 1994-м, в их аду. Как же давно это было... Это было в совсем другом мире. Теперь всё иначе, теперь они живут обычной жизнью обычных людей. Деймон больше не вампир, Бонни больше не колдует. Она почти забыла, что в её жизни когда-то была магия. – Я пиздец как устал, Бон-Бон, – выдыхает Деймон и делает ещё один глоток. Не изменилось одно: бурбон по-прежнему не пьянит, его организм уже слишком привык. – Я тоже, – признаётся она. Между ними столько невысказанного, но они прекрасно чувствуют мысли и эмоции друг друга. Это понимание с годами всё сильнее. Конечно, и не такое возникнет, когда вместе пройдёте через ад в чьей-то тюрьме, а потом ещё и через ад в этой жизни. Тем, кто и там и там не был, никогда не понять. Из Деймона хреновый вышел человек. Разломанный. Елена, проспавшая многие годы, пархает и смеётся. Парочка лет вампиризма забыта, как старый кошмар, и для неё всё прекрасно. Она получила то, что всегда хотела: большой дом, обожаемого мужа и любимую работу, где она может спасать людей. Елена не вспоминает сучку Гилберт, которая пила их кровь. Деймон никогда не покажет ей, что чувствует на самом деле. Тяжесть прожитых столетий давит на него. И он сейчас чертовски безволен – самое страшное чувство. Он знает одно: осталось совсем немного. Если сравнивать с вечностью. – Знаешь, я ведь когда-то сам хотел выпить лекарство, – говорит он. Бонни кивает. Она помнит. Деймон впервые за время этих странных посиделок поворачивается и смотрит ей в глаза. – Я был безмозглым кретином. Он не понимал, что это такое. Даже ни малейшего представления не имел. – Жалеешь обо всём? О чём? О том, что брат умер? О том, что они больше не прокляты вечностью? О том, что теперь творится весь этот пиздец, в котором летом жарко, зимой холодно, руки режешь кухонным ножом и алой кровью заливает паркет, а деньги нужно зарабатывать? И жизнь так коротка, что и смысла её искать не нужно – не успеешь. Деймону вдруг хочется заорать. Деймону хочется выпустить клыки и пить горячую человеческую кровь. Как смешно – жажда не пропала бесследно. Только больше никогда. Деймон всё ещё монстр внутри. Деймон во всём ошибся, когда думал, что должен быть человеком. Сейчас он понимает, что Кэтрин Пирс дала ему куда больше, чем Елена Гилберт. И Бонни понимает его. Они оба теперь жалеют. Он – об отнятом бессмертии. Она – о множестве потерь, которые вот так вот просто по щелчку пальцами не забудешь. Они поломанные вдоль и поперёк. – И снова мы в одном аду, – умехается Бонни, как всегда, зная все его мысли. Он щёлкает зажигалкой, медленно закуривает, выдыхает едкий дым из приоткрытых губ. Человеческая привычка курить возникла у него слишком быстро. Бонни находит это до слёз смешным. Тянется к нему и буквально изо рта у него вытаскивает сигарету, чтобы затянуться. Хорошие девочки не курят, не пьют виски и не тусуются на кладбище с бывшими вампирами. Но Бонни уже давно не хорошая. Она теперь вообще потерянная. – Почему ты сидишь в этой дыре? Можешь уехать, начать с чистого листа, выйти замуж, родить детишек, всё такое. Бонни качает головой. Она привязана к этому месту. Её камнем давит в земле рядом с окружающими их могилами. А призрак Энзо является по ночам. И она не может забыть, перестать целовать обескровленные губы, дымом растворяющиеся в воздухе. – Не могу. И не хочу, наверное. – А чего ты хочешь? Самое страшное. Она понятия не имеет, чего хочет. – Блять. Не спрашивай. Может, хочет, чтобы жизнь снова куда-то двигалась, чтобы в ней был смысл и цели, чтобы столько близких не лежало в гробах под землёй, чтобы солнце не шпарило так сильно. Хочет, чтобы счастье с любимым человеком, которое она ощущала так недолго, возвратилось хоть на пару минут. Быть может, ещё чтобы кто-то опять жарил ей блинчики с утра, нарушил буквально душащее её одиночество. Бонни хочет совсем простых вещей. Но даже они ей недоступны. – Мы нихрена не счастливы, – выдыхает Деймон. – Как так вышло? Ничего не исправить. Слишком короткой человеческой жизни не хватит. Деймон придвигается поближе. Губы Бонни горячие и на них ощущается вкус бурбона и табака. Он целует её, чтобы хоть что-то в этой жизни было иначе, неожиданно, не предначертанно наперёд. В конце концов, они давно уже перешли через грань друзей. Они теперь единственные понимающие друг у друга. Деймону не совестно перед Еленой. Между ними бесконечность адов, где её с ним не было. И Бонни не думает о подруге – она больше не та, кто самоотверженно обо всех думает. Теперь наплевать. Она жмётся к нему как можно ближе, желая Чувствовать. Он целует не трепетно, а грубо-грубо, отчаянно скользя языком по чужому нёбу, прикусывая губу. Деймон ощущает железный привкус крови – укусил слишком сильно, должно быть. И кровь всё такая же вкусная. Солнце скрывается за тучей. Может, это и есть прощение хотя бы ненадолго. – Бонни? – Что? – То письмо, которое я написал перед тем, как лечь в гроб. Если бы ты прочитала его, возможно, всё было бы иначе... Она пальцем накрывает его губы. – Уже неважно. – Но там я хотел сказать, что... – Я знаю. Но это было в прошлой жизни, – обрывает она его. Неожиданно на них срывается несколько капель дождя. Дождя, который смывает всю былую боль, былые несвершившиеся надежды и, как знать, быть может, позволяет прорасти новым. Чистый лист не белый. Он серый, как густые тучи над кладбищем.