Мальчик Александра Сухого

— Э-эх, кофейку бы сейчас! — И не говорите, Дмитрий Григорьевич. А-то в сон жутко клонит. — И где же вы его достанете? Кончайте мечтать, и без вас тошно… Я смотрел, как алыми лентами горит, извиваясь, огонь, и прислушивался к разговорам, что вели между собой солдаты, с которыми я сидел этим вечером в дозоре в южных тоннелях. Не то чтобы мне было интересно, просто никаких других занятий у меня не было. Да и быть не могло. Раньше, ещё когда только распалось центральное управление метро и в тоннелях между станциями начали ставить дозоры, я всегда вглядывался в темноту, потому что не мог оторвать взгляд от скрытых во мраке перегонов, из густой тьмы которых на нас, быть может, тоже кто-то смотрел. Эта неопределённость и неуверенность нагоняла какой-то первобытный страх, забирающийся под кожу, проникающий в кровь. Жутко было. Потом привык. Теперь, когда мы, люди, остались в этом мире совсем одни, мы больше не были хозяевами тех мест, где обитали. Да, управление станций уверяло, что ничего страшного не произойдёт, что теперь здесь, под землёй, в рукотворных тоннелях метро, человечество защищено от опасностей. Как же. Не могли же они и вправду думать, что мутировавшие из-за радиации твари сюда не проберутся. Или что другая нечисть, поселившаяся здесь вместе с человеком, не заявит о своих правах. На кой же тогда они ставили дозоры, раз никакой опасности нет? …И я о том же. —… А ведь раньше, вспомните, никаких пайков. Сколько заработал, столько и ешь. И одежду покупай, какую хочешь. И книги, и… — продолжал молодой парень, лет двадцати пяти, который с таким энтузиазмом поддержал разговор про кофе. — Колян, ты достал! — рыкнул на него самый крупный дозорный, Алексей. С ним я был почти не знаком, пару раз только встречался на нашей станции, на «Тимирязевской». Возрастом он был, примерно, как и я, только вот ростом почти на голову выше и едва ли не вдвое шире в плечах. А я ведь, между прочим, тоже совсем не был малорослым пацаном. — Ещё слово про жратву, и я самолично тебя наверх вышвырну, раз так по дому соскучился. — Больно хотелось, — фыркнул Колян и обиженно подпёр голову руками. Нас было пятеро, все взрослые люди. Начальство станции распорядилось, чтобы все мужчины, не пострадавшие во время своего последнего спуска в метро, раз в неделю несли дежурство в тоннелях. — Да всем наверх хочется, — умиротворённо вздохнул самый старший из присутствующих. Я не интересовался, однако на вид давал ему лет пятьдесят. — Даром, что нельзя. Мечтать-то людям всё равно хочется, не запретишь. Колян, заинтересованно встрепенувшись, чуть выпрямился и подвинулся ближе к старшему. — Михалыч, а у нас есть шансы вернуться? Ну, туда, наверх… — спросил Колян, удивительным образом умудрившись произнести «Михалыч» с неподдельно уважительной интонацией. — Да как тут скажешь… Может и есть. Сейчас уровень радиации слишком большой, а когда спадёт — пока неясно. Неизвестно ведь, какое оружие они на нас сбросили, как там задумывалось… Но знаете, — Михалыч мечтательно вздохнул, улыбнулся и поднял глаза к потолку. — Хотелось бы, чтобы уж лет через десять что-нибудь-то и поменялось. Авось и… Алексей презрительно рассмеялся, но в голосе его не было ничего весёлого. Я, сидевший чуть в стороне и слушавший только краем уха, и то напрягся. — Что за чушь… — пробормотал он, вытирая огромной жилистой рукой бледное лицо. — Какие десять лет!? На нас столько мегатонн сбросили, какие десять лет!? — Он снова тихо засмеялся, качая головой. В туннеле густой тенью, притаившейся за спинами, повисла неприятная тишина. Мне тоже захотелось кофе. Не потому, что я хотел взбодриться, а потому что кофе было чем-то таким, что еле уловимой горьковатой нотой напоминало о другой жизни, — лёгкой и счастливой жизни, насколько я теперь понимаю. Такой своеобразный «привет» из далёкого прошлого. Далёкого ли? Тот день не был каким-то особенным, наполненным мрачными предзнаменованиями, которые предвещали бы о приближении нашего Судного Дня. Нет — просто тёплый солнечный летний день. Это была, кажется, суббота, поэтому Москва прибывала в умиротворённом движении — это когда некоторые граждане ещё отрабатывали рабочую неделю, однако на улицах много гуляло, никуда не торопясь, мамочек с колясками; галдели и носились по площадкам дети, на лавочках во дворе собирались подростки, продавщицы в ларьках бойко торговали квасом и мороженым. По новостям в телевизорах всё так же неизменно вещали о президентских переговорах, о последних криминальных делах в стране и ещё о каких-то событиях. Я принадлежал к тем счастливчикам, у кого суббота была выходным днём. Уж не помню, куда именно мне было нужно, но в ту субботу, в тот час я находился на улице и неторопливо шёл по бульвару, задумавшись над чем-то. Помню, как наткнулся случайно на какого-то странного мужичка, напряжённо вслушивавшегося в голоса из своего приёмника. Я тоже прислушался, но ничего не понял. Понял чуть позже. … Я, наверное, никогда не смогу забыть, как посреди оживлённой Московской улицы вдруг прозвучало: Дорогие граждане и гости столицы! Убедительно просим всех спуститься в метро по причине повышенной опасности ядерного удара. Просим сохранять спокойствие и не… Только сейчас я могу оценить, как далеки были эти слова от истинного положения дел. Просто «повышенная опасность ядерного удара…». Кто-то недоверчиво покосился на громкоговоритель, кто-то, перешёптываясь, послушно направился к станции «Тимирязевская» — она была ближе всех, — а кто-то, в том числе и я, просто остался на месте, ожидая каких-либо дополнительных объяснений. «Может, просто вброс, — подумалось мне. — Придурки какие-нибудь подшутили». Самое страшное было в том, что где-то внутри я понимал, что никаким розыгрышем это не было — но всё равно остался стоять. Придурок. А потом грянул взрыв. Прошёл год, а я всё ещё вижу перед глазами лица людей, искаженные гримасой ужаса и внутренней убеждённостью, что так быть не может. …Как же так? Так ведь не бывает, мы не можем умереть… Да неужели, Родную Москву…Как же…?! Люди долго ещё не верили, что это случилось. Я, впрочем, до сих пор не хочу в это верить. Год. Прошёл всего год, а мне кажется, что между моим «сегодня» и той жизнью, когда в любой забегаловке можно было купить этот чёртов Колькин кофе, пролегла пропасть размерами в вечность. — …Сухой, а ты что думаешь? — тихо спросил меня подсевший вдруг ближе Дмитрий Григорьевич, который до этого момента, как и я, тихо сидел и слушал. Он протянул мне алюминиевую кружку с дымящимся напитком, притащенным со станции и согретым здесь на костре. — О чём? — спросил я, нехотя уходя от далёких туманных путей моих воспоминаний. — Ну о том, сможем ли мы вернуться туда. — Он поднял глаза куда-то наверх, к небу — к потолку, конечно же к потолку, не к небу, — и почти неслышно добавил: — Домой. Я пожал плечами и принял кружку из его рук. — Смотря как детей воспитаем, — буркнул я. Разговоры вдруг притихли, и все присутствующие обратили свои взгляды на меня. Я подёрнул плечами, потому что не хотел окунать посторонних в собственный омут с размышлениями о каких-то моих вечных вопросах. Как там говорят — в тихом омуте черти водятся..? Нехотя, под пристальные взгляды соседей, я всё-таки ответил: — Я не верю, что наше поколение выберется отсюда. Зато выберутся, скорее всего, наши дети. Или внуки. Но вот выйдут ли они отсюда людьми или их нельзя уже будет называть человечеством — зависит от нас. Если научим их языку, расскажем о верхнем мире до… ДО; если научим мечтать о возвращении к Солнцу и свету. Расскажем, что значит хорошо, а что — плохо. Если, проще говоря, воспитаем их Людьми, а они воспитают так своих детей — вот тогда мы можем выжить, как вид. — И где же тогда твои дети, раз уж ты знаешь, как нас всех спасти? — фыркнул Алексей, хотя голос его был уже почти не насмешливый, а скорее глухой и… грустный. — Не родил пока. — Я пожал плечами. Этот жест понять можно было как знак безразличия, можно — как знак нежелания ничего пояснять. Да много как его можно было понять. Это ведь был довольно интересный вопрос. Почему у меня нет детей?.. Я и сам не знаю. Может, я просто никогда их особо и не хотел? Я любил детей, радовался за знакомых, когда те становились родителями — но самому мне не было это интересно. Потому что… а зачем? Поколение ведь воспитают и без меня. Собственно, я и не женился потому, что не видел для себя счастья в семейной жизни. Я усмехнулся сам себе. Интересная ведь получилась ситуация — так ратую за воспитание детей, а сам не хочу никого воспитывать. Удивительно всё же устроена человеческая натура. Больше мы ни о чём толком не разговаривали. Кто-то пару раз перебрасывался обрывками фраз, однако никакие разговоры больше не казались нам приятными. Каждый думал о чём-то своём. Я тоже думал, пока какой-то странный шум внезапно не коснулся моего слуха. Я выпрямился и напряжённо повернулся. Шум шёл со станции. Похожий на далёкий гул какой-то твари, он всё нарастал и в какой-то момент вдруг начал смешиваться с человеческими голосами. — Что это? — удивлённо спросил Колян. — Я посмотрю, — сказал я, вставая на ноги и перехватывая удобнее свой «калашников». Дмитрий Григорьевич напряжённо кивнул. — Мы прикроем, — сухо сказал он, а Колька покосился вдруг на моторизированную дрезину, стоявшую на путях. Я быстрым шагом сокращал расстояние между мной и станцией и, по мере приближения, всё больше осознавал, что на станции происходит что-то очень, очень нехорошее. Всё больше ускоряя шаг, я перебирал варианты того, что там могло происходить. Вода прорвала укрепления? Нет, звук совсем не тот. Напали мутанты с Севера? Неизвестно ещё, есть ли там мутанты. А может не мутанты, а… Крысы. Я подошёл уже было к платформе, и в нос мне ударил дикий тошнотворный запах падали и гнили. В ушах заложило от невыносимого крика и писка. Не знаю, были ли эти крысы больше своих обыкновенных собратьев, или радиация всё же их не коснулась — правда, не знаю. Я стоял и не мог пошевелиться, глядя на серое безумное месиво этих тварей, которое погребало под собой всё и всех, кто оказался на пути: женщин, детей, стариков, ребят с автоматами наперевес, которые стреляли без остановки, но ничего уже не могли сделать. Я понял, что станция погибла. Я понял, что мне их уже не спасти. Зная, что ничем не могу помочь и что пора бежать, я всё равно стоял и не мог сделать ни шагу. Как заворожённый я глядел на серые волны этого безумного голодного океана. Только тогда, когда люди, облепленные крысами, стали спрыгивать на рельсы и пытаться спастись, а крысы, прыгавшие за ними, вдруг начали разворачиваться в мою сторону, я начал постепенно приходить в себя. Медленно, шаг за шагом, я попятился назад. «Чёрт тебя! Сухой, беги быстрей! Они ж тебя сожрут! — орал где-то внутри меня разум, но тело всё ещё слушалось неохотно. — Ну же!!» Окончательно очнувшись, я развернулся и рванул было назад, но меня остановили. Чья-то рука судорожно сжала мою ладонь. —Спаси его, солдат!! Пожалуйста! — крикнула женщина с искаженным от страха лицом, пытаясь пересилить многоголосый отчаянный хор. Она протягивала мне детскую ручку, и я, уже не думая о том, что делаю, схватил мальчика за ладонь и рванул что есть мочи в тоннель, к своим оставшимся дозорным. Мальчик не поспевал за мной, поэтому, поначалу просто таща его за собой, я схватил его под мышку и побежал быстрее. Крысы уже почти меня нагоняли. Где-то сзади затихали крики, потому что кричать становилось некому. Я внутренне чертыхался на себя, понимая, что могу не успеть оторваться от серых тварей. Надо было сразу бежать, идиот!! Сколько времени ты потерял, пока пялился на эту крысиную мясорубку?! Быстрей, чёрт тебя подери, БЫСТРЕЙ!! — Заводите дрезину! — заорал я, что есть сил, когда до дозора оставалось метров пятьдесят. Где-то впереди послышалось глухое уханье мотора. Завели. В лицо мне ударил свет от фонаря. — Давай быстрее! — крикнул мне кто-то из мужчин. Дрезина медленно тронулась, начиная движение, и я прибавил скорость — казалось бы, куда ещё. — Руку, дай руку! — сказал мне Дмитрий Григорьевич, протягивая свою ладонь. Я увидел, как мелькнуло удивление на его лице, когда вместо своей руки я вручил ему ребёнка, и только после этого сам запрыгнул на разгоняющуюся всё больше дрезину. — Что там? — лихорадочно спросил у меня Михалыч, с ужасом глядя назад, в сторону Тимирязевской. Он спросил, потому что надо было хоть что сказать. Они все уже и так всё видели. — Крысы, — выдохнул я и прислонился спиной к борту. Напротив меня сидел, пустыми глазами глядя в никуда, спасённый мною мальчик. Он даже не плакал.