Мальчик Александра Сухого

Я старался отдышаться. Понемногу сердце сбавляло темп, и я выпрямился. Осмотрелся: дрезина подъезжала к пустынной Дмитровской, крысы остались позади, но, судя по писку, продолжали следовать за нами. Мальчик всё так же пусто смотрел перед собой. — Бегите! Крысы! — крикнул кто-то из наших. На Дмитровской, которую мы пролетели за считанные секунды, обитало несколько отшельников. Спасёт ли их предупреждение? Конечно, нет. Тяжело было бы думать об этом. Но некогда. — Сколько до Савёловской? — спросил Колян. — Ещё минуты три! — ответил ему кто-то. — Если скорость не сбавим, и… — Нет! — громко сказал я и встал на ноги. — Ещё минута и начинайте замедляться! Иначе по нам огонь откроют! — У нас мирное соглашение! — рявкнул Алексей и глянул назад. — Ты съеденным хочешь быть, дол… — Тихо, тут ребёнок! — Я не хочу быть расстрелянным! — выговорил я. — Если бы к нам с Савёловской на такой скорости дрезина неслась, ты бы их так пропустил?! Замедлимся, крикнем, предупредим, они нас пропустят и… — А потом? — Не знаю… Отстреляемся или ещё что-нибудь. — Так замедляемся или нет?! Скоро первый дозор! Все переглянулись. Дмитрий Григорьевич посмотрел назад, в визжащую темноту, которую рассекла наша дрезина, потом мне в глаза. Потом зачем-то на мальчика. Сказал Коляну: — Тормози. Понемногу. Я выдохнул. Вскоре впереди показались дозорные с Калашниковыми на изготовке. Мы замедлились ещё больше. — Крысы! Крысы идут! — заорали мы, что есть мочи, надрывая лёгкие. — Не стрелять! — Прыгайте к нам!! Мы совсем замедлили ход, и дозорные, ушей которых помимо грохота нашей дрезины начали касаться крысиные визги, запрыгнули к нам. Мы снова начали набирать скорость. — Не сбавляйте ход! — сказал один из дозорных. — Других кордонов нет! Нужно выиграть время… Он чуть не запнулся о мальчика. Тот только чуть встрепенулся, но не поднял взгляда. Вдруг в туннеле спасительным светом блеснули огни станции. — Всем уйти с путей!! РПО!! Готовьте РПО!! — заорал другой дозорный, едва не вываливаясь из дрезины. «РПО? — подумал я, нащупывая в памяти значение знакомой спасительной аббревиатуры. — РПО это же…». Я не успел сформулировать воспоминание, когда мы влетели в светлый мир разбуженной Савёловской. Колян ударил по тормозам, и, не дождавшись, когда дрезина окончательно остановится, Савёловские дозорные прыгнули на платформу и понеслись к своим. Наш Тимирязевский кордон остался на месте. Мир вокруг нас был заторможенным и вязким. Оставшись лишь наблюдателями, мы смотрели назад, где мобилизовались оборонные силы станции. Они, сгруппировавшись на путях, расчехляли что-то, аббревиатура чего так и застряла где-то на границах моей памяти. Вдалеке, в сгущённом мраке туннеля уже виднелись волны серого живого кричащего моря. Все замерли. А потом ударило пламя, потому что РПО означало Реактивный Пехотный Огнемёт. Мы заворожено глядели, как струя огня врезалась в несущуюся массу крыс. Раздался визг, дикий и режущий воздух. В нос ударил густой мерзотный запах палёной шерсти и мяса. Меня затошнило бы, если бы я мог оторвать взгляд и сосредоточение от рыжего пламени. Так, наверное, смотрели на огонь первобытные люди, когда Прометей спустил его им с небес… Время растянулось в вечность. …Их словно бы стало меньше. Я видел, как масса начала колебаться. Огнемёт палил уже не сплошным огнём, а с перерывом в несколько секунд. В туннеле образовалась гора крысиных опалённых трупов, дымящаяся в свете станционных ламп. А вскоре всё стихло. Остатки ещё недавно огромного месива начали поспешно возвращаться вглубь туннельной темноты. Ещё минуты две никто не шевелился и, кажется, не дышал. — Ушли, — выдохнул кто-то. — Ушли! — подхватил другой. — Господи, ушли!! Радостный вопль охватил всю станцию. Дотронулся и до наших дозорных: Колян, а вслед за ним и остальные, спрыгнули на платформу и побежали к границе станции, где все уже начали обниматься и целоваться, как давно знакомые и родные люди. Это была Победа. Настоящая. С большой буквы. Я один остался сидеть в дрезине. То ли потому, что дольше всех приходил в себя, то ли потому, что что-то не давало мне расслабиться и пойти к остальным. Мальчик. Я нашёл его взглядом и сел рядом. Аккуратно положил руку на маленькое плечико, укрытое старой осенней курточкой, и произнёс: — Всё закончилось. Ты слышишь меня, малыш? Всё хорошо. Он поднял на меня свои серые немигающие глаза. Понимал ли он, что я ему говорил? — Всё хорошо, — повторил я. — Пойдём. Я чуть потянул его за руку, и он послушно поднялся. Мы слезли на пути, я взял его на руки и поднял на платформу, потом залез следом за ним. Взял мальчика за руку и медленно пошёл к гулкой толпе. Нужно было найти начальника станции и своих Тимирязевских, поговорить о сложившейся ситуации, но мои мысли всё больше заполняло беспокойство об идущем за мной ребёнке. Что мне с ним делать? Куда его теперь девать? Не повредился ли у него рассудок после всего? Я тряхнул головой. Сначала всё разузнать — потом думать, как быть. — Сухой! Вот ты где! — крикнул мне Дмитрий Григорьевич. Подбежал и в порыве всеобщей любви обнял и меня. Я хотел обнять в ответ, но, думавший об одном только мальчике, сказал: — Осторожно, затопчите. — Ой, да, прости, Сухой. Ну что, кто это у нас тут? — спросил он у ребёнка и сел перед ним. Мальчик, не отпускавший меня, никак не отреагировал, продолжая смотреть куда-то перед собой. Дмитрий Григорьевич озабоченно посмотрел на меня снизу вверх, я только покачал головой: — Не будем трогать. Нам нужно найти начальника станции. — Знаю, знаю, — сказал Дмитрий Григорьевич, поднимаясь. — Он уже подходил ко мне. Спрашивал обо всём, но я сказал, что лучше всего об этом расскажешь ты. Ты ведь один видел, что там было… на Тимирязевской. — А… да, видел… — Начальник ждёт тебя у состава на другом пути. Помнишь, у них здесь целый вагонный состав уцелел. — Да, помню, — кивнул я. Направился было к противоположной платформе, но остановился и обернулся к Дмитрию Григорьевичу. — Извините, но вы не могли бы… — я посмотрел на мальчика. — Да, да, конечно, — встрепенулся Дмитрий Григорьевич, поймавший мой взгляд. Подошёл к мальчику, взял его за другую руку. — Пусти, малыш. Постоишь пока со мной. Я осторожно высвободил руку из, как оказалось, очень крепкой хватки мальчика, и пошёл к вагонному составу. Освободившаяся рука мигом стала холодной, а волнение моё усилилось. «Успокойся, Сухой, не умрёт мальчик без тебя. Не твой же ребёнок, чтобы ты о нём ежесекундно беспокоился». И всё же я несколько раз обернулся, прежде чем дойти до начальника станции. — …так значит, в туннелях севернее Тимирязевской всегда жили крысы? — Да, — кивнул я. Плеханов Борис Павлович, которого я и до этой ночи немного знал, но с которым мы не были представлены друг другу, ходил из стороны в сторону. Потом привалился к стене, засунул руки в карманы штанов. — Но мы не знали, что их так много. — Дрянь, ничего не скажешь, — усмехнулся он. — Но вы молодцы. Если бы не вы, нас бы тоже сейчас уж доедали. Да и не только нас… — Плеханов повёл плечом и улыбнулся краешком рта. — А Савёловскую, если я что-то понимаю в людях, завтра причислят к станциям-героям. Или героиням? Как, думаете, правильно, Сухой? Он был немного старше меня. В уголках рта и глаз уже паутинкой пролегли морщины, тёмные волосы тронула седина. Я помотал головой. — Прошу прощения, — вздохнул Плеханов. — Нервы. — Вы сможете приютить нас ненадолго? Он кивнул. — Ненадолго сможем. И надолго, скорее всего, тоже. Но об этом после. — Он сел напротив меня. — Вам выделят три палатки у южного конца левой платформы. За едой тоже подходите в любое время, на вас будет разрешение. Свет скоро переведут на ночной режим. — Плеханов вдруг потянулся и сладко произнёс: — Как жаль, что это всё сегодня случилось, а не на пару дней позже. Устроили бы вам и нашим дозорным банный день. А так не можем, простите, вода фильтруется ещё. — Ничего страшного, — сказал я и поднялся на ноги. — Мы вам очень благодарны. Если бы не вы и ваш РПО… Да и идти нам пока, правда, некуда. Плеханов легко протянул мне руку. — Рады помочь. Он уже примерил на себя роль начальника станции-героя и теперь вёл себя чересчур вальяжно и спокойно. Несмотря на это, меня он не раздражал. Оперативно дали нам место, выделили палатки, а значит, главенствовал он всё-таки очень хорошо. Зазнается — и Бог с ним. Я собрался было выйти, но вдруг один важнейший вопрос озарил мою голову. — Простите, можно ещё кое-что? — Да? — Плеханов вскинул брови. — Вы… Эм… Вы не знаете, есть ли семьи, готовые усыновить ребёнка? Брови начальника станции поползли ещё выше. Потом он задумчиво нахмурился и отвёл взгляд в сторону. — Не думаю, — покачал он головой. — По крайней мере, не на Савёловской. Поймите меня правильно, у нас хорошая станция, но маленькая. Еда есть, вода тоже, и вроде всего хватает, но я сомневаюсь, что наши семьи согласятся принять чужого ребёнка, даже из жалости. Мне жаль. Я едва вздохнул, но качнул головой. — Всё в порядке, не… — я собрался выйти, когда Плеханов вдруг сказал мне в спину: — Попробуйте дойти до ВДНХ. — ВДНХ? — переспросил я. Плеханов скрестил руки и кивнул. — До меня доходили и слухи, и разговоры. Станция очень благополучная, но жителей там пока не очень много. То ли расположена неудобно, то ли ещё что-то, не знаю. Но ресурсов там в избытке, если можно так выразиться. — Он опять повёл плечом. — Попробуйте. Я переварил информацию. ВДНХ… Не слишком далеко отсюда. С мальчиком за полтора дня легко пешком управимся. — Большое спасибо. За всё, — сказал я. — Не за что. Бывайте. Я вышел. Вздохнул. События этой ночи очень медленно укладывались в голове. Станция пребывала в оживлении, хотя расторопные родители старались увести детей обратно спать. Я не мог найти часы на станции, но предполагал, что сейчас было около четырёх часов утра. Или ночи. Тело моё внезапно стало ватным. Ноги налились свинцовой усталостью, в глазах пропала прежняя чёткость. Я и до этого тяжело бодровствовал ночами, и теперь, когда адреналина в крови поубавилось, мне ужасно захотелось спать. Завтра я осознаю всё произошедшее окончательно и стану нормально переживать. Но это потом. Я нашёл глазами своего мальчика и Дмитрия Григорьевича. Теперь рядом с ними стояли и остальные дозорные, усталые, серые и осунувшиеся. — Держи. — Дмитрий Григорьевич протянул мне тёплую руку мальчика, которую я сразу перехватил. — Что он сказал? Четыре пары глаз воззрели на меня. — Нам выделили палатки. Вон там, — я указал на мерцающие в другом конце станции тряпичные домики, посеребрённые холодным станционным светом. — Нам можно попросить еду, дали разрешение. Насчёт срока, на который мы здесь останемся, завтра поговорим с начальником станции. А пока отдыхаем. — Еда, — счастливо вздохнул Колян. Михалыч взял его за плечо. — Вот мы с тобой за ней и сходим. Эти пусть пока по палаткам идут. Михалыч с Коляном направились куда-то вглубь станции, а мы переглянулись. — Пошлите что ли, — пожал плечами Дмитрий Григорьевич, и они с Алексеем, у которого шаг был, как мои три, пошли к палаткам. Мы с мальчиком, который всё так же послушно следовал за мной, но который в любом случае не мог идти так быстро, как взрослые мужчины, сразу отстали. Меня неприятно кольнуло осознание того, что ребёнка как-то сразу всецело спихнули на меня. Да, я ощущал себя ответственным за него теперь, но это же не значило, что мне не нужна помощь или хотя бы понимание. Я покачал головой. Мы дошли до своего ночлега. Закономерно, что палатки были двухместными и что спать я буду вместе с ребёнком. Внезапно свет на станции померк, включилось тусклое красное ночное освещение. Люди, число которых на платформе хорошо уменьшилось, нервно вздохнули, но стали торопливей расползаться по своим укрытиям. Мальчик, когда пропал свет, вздрогнул, медленно повернулся и, найдя глазами красную лампу на потолке, начал безотрывно смотреть на неё. Я присел, расстегнул вход в палатку, откинул полог. — Залезай, — сказал я и на всякий случай тронул ребёнка за плечо. Он заторможено повернулся, посмотрел сначала на меня, потом на открытую палатку. Я повторил: — Забирайся внутрь. Он послушно опустился, развернулся, сел, снял ботиночки и только потом, сверкая заштопанными носками, заполз внутрь. Я удивился, но последовал примеру аккуратного мальчика. Опустился, снял сапоги и прихватил их и детские ботинки с собой. Забрался в палатку, поставил обувь в углу у входа. Посередине лежали два свёрнутых спальных мешка, а рядом на коленках сидел мальчик, глядя в никуда. — Давай их разложим, — вздохнул я, решив, что лучше вовлекать мальчика в свои действия и разговаривать с ним. Мальчик отодвинулся и, сначала наблюдая, как я расчехляю первый спальник, как раскатываю его и распрямляю, попытался разложить второй. Грубые верёвки мягким детским пальцам не поддавались, и я помог ему. — Сухой! Сухой, вы здесь? — окликнул Михалыч снаружи. — Мы еду принесли. — Да, да, — ответил я и откинул полог. Протянул руки, чтобы принять закоптелые временем алюминиевые миски. — Что-то вроде супа. Остывший только. — Ничего. Спасибо большое. Доброй ночи. — Доброй. Я поставил миски на пол, закрыл палатку. Глаза привыкли к темноте и улавливали блеклые красные лучи, ложившиеся на пол и на серебрящиеся миски с ложками в них. Содержимое тарелок не выглядело слишком аппетитно и никак не пахло, но альтернатив у нас с мальчиком не было. — Ешь. Ты голодный, наверное. — Я пододвинул мальчику съестное. Он долго смотрел на миску, потом едва заметно покачал головой. — Нельзя ничего не есть. Давай. А то сил не будет. — Он никак не отреагировал и есть не стал. Я сказал себе, что его голодный желудок это не мои проблемы, и сам начал есть, хотя совесть давила мне на жалость. Ребёнка, видите ли, не кормлю. Утолив подступающий голод почти безвкусной холодной похлёбкой, я убрал миску в сторону. Мальчик к еде так и не притронулся, и я, не находя морального права объедать ребёнка, решил отнести его полную и свою посуду обратно, к раздаче. — Ложись спать, — бросил я ребёнку и вышел. На раздаче услышал лишь упрёк, что «еды и так не много, а тут то наложи, то забери», и вернулся к себе. Мальчик свернулся спиной ко мне и не двигался. Я осторожно застегнул палатку, влез в спальник и отвернулся в другую сторону. Усталость навалилась на меня с новой силой. Я, не сразу, только через какое-то время, увязнув в дрёме, почти канул в сон, тяжёлый и густой, в котором ничего не было, как вдруг… — Дядя. Дядя. Кто-то тихо тронул меня за плечо, и я приподнялся на локтях, развернув голову к мальчику. Звук его осторожного голоса стал для меня таким неожиданным, что я мгновенно растерял весь сон. — Ч-что такое? — спросил я. Мальчик помял свои ладошки, поднял на меня огромные глаза. — Крысы больше не придут? — Что? — переспросил я и сел. Опомнился и забормотал: — Нет-нет-нет, конечно нет! Никто больше не придёт, слышишь? Всё будет хорошо, мы в безопасности. — Точно? — Точно, — кивнул я. Мальчик выпустил руки, поддернул плечом и… разревелся. Я, как человек, никогда не имевший никакого отношения к воспитанию детей, понятия не имел, как себя вести. Оторопев на несколько секунд, я очнулся и прижал мальчика к себе. Развернулся, обнял сильнее. Мальчик уткнулся головой куда-то мне под мышку и крепко вцепился в меня, словно я был единственным островком безопасности и тепла в этом холодном, страшном и неизведанном тёмном метро. — Ну всё, всё, — проворковал я. — Всё хорошо. Слышишь? Плечи у мальчика дрожали, из-под мышки моей доносились рыдания, приглушённые одеждой. Это было странно, но в этот момент с души у меня свалился, пожалуй, самый большой и тяжёлый камень, о наличии которого я и понятия не имел. Всё хорошо с мальчиком. Пусть плачет. — Как зовут-то тебя? — спросил я, ощущая расслабленную улыбку на своём лице. — А-артё-о-ом, — провыла подмышка. Он продолжал заходиться в рыданиях, которые, насколько я понял, прекращаться не собирались. — А лет сколько? — Пя-ать. Я гладил его по мягким растрёпанным волосам и по трясущейся спинке, и почему-то чувствовал себя счастливым, приговаривая, что всё будет хорошо… «Всё будет хорошо…»