Нейротоксин

Я заслонил тебе солнце, Я заменил тебе социум, И наступаю на горло. Я перекрыл тебе воздух.

Она боялась его. Боялась до мурашек по спине, до онемения рук, до судорог стоп. С самого первого дня. С того дня, когда они выбрали друг друга. Они ехали в одном купе. За несколько часов дороги никто из них не проронил ни слова. Она смотрела на пейзажи за окном, он — на нее. От этого взгляда становилось холодно, неуютно, будто бы ты идёшь ноябрьской ночью по лесу, а с собой нет ни фонаря, ни спичек, ни волшебной палочки. Идёшь и ощущаешь шеей чье-то колючее дыхание. Было ли ей страшно? Да. Хотела ли она, что бы он отвернулся? Нет. Он следил за ней в большом зале. Он всегда приходил раньше, и каждый раз за завтраком, обедом и ужином она чувствовала сверло, приставленное к затылку. Сверло нежно шептало: «Посмотри на меня, если хочешь жить». Но она не смотрела. На совместных со Слизерином уроках он всегда садился рядом. Даже если она была не одна за партой. Ему стоило лишь улыбнуться, чтобы прогнать отважную соседку или ещё более отважного соседа. К середине первого курса никто не решался занять его место. Она пряталась. Пряталась в пустых классах, в потайных ходах, в чужих гостиных. Но он всегда находил. Тогда она покидала свое убежище, гордо шагая мимо, глядя сквозь него. А он смотрел ей вслед с усмешкой победителя. Она в тайне научилась анимагии, чтобы ее нельзя было отличить от других школьных кошек. Сначала он делал вид, что не понимает. А потом она опрометчиво заснула в коридоре. И проснулась от прикосновения тонких холодных пальцев, перебирающих шерсть. Хорошие девочки попадают в старосты, а плохие мальчики — куда захотят. Он захотел быть с ней. А она не захотела уступать. И на седьмом курсе обоих назначили старостами школы. У основателей было своеобразное чувство юмора, иначе наличие отдельной ванной для старост не объяснить. В комнату можно было войти, если там кто-то был. Но знал об этом только он. Она никого не подпускала. Любой, кто пытался к ней прикоснуться, был обречён на неделю отдыха в больничном крыле. Он тоже не прикасался. Ему хватало страха. Страха, который тек у нее под кожей, который дурманящим ореолом окутывал ее тонкую фигуру. Страха, который он впитывал, сидя рядом, заглядывая ей в лицо, как бы случайно оказываясь слишком близко. Лишь один раз… Лишь один раз он не выдержал. Один раз он проиграл, хотя она не догадалась, что выиграла. «Чистота». Самый идиотский пароль, который можно было придумать. Он знал, что она внутри. И не смог остановиться. Невидимые, холодные пальцы коснулись ключиц. — Мисс Макгонагалл, вы же не будете кричать? — Разве вы оставите мне выбор, мистер Реддл? — Нет, мисс Макгонагалл, не оставлю. В эту секунду голосовые связки перестали ее слушаться. Он медленно провел подушечками пальцев по ее плечам, по шее, легко коснулся ушных раковин, запустил руки в ещё сухие волосы, черные, как запекшаяся кровь. Она не могла его видеть, он позаботился. Руки снова спустились к шее. Она чувствовала, как он провел по приоткрытым губам большим пальцем, как погладил скулы, как знакомые мурашки иглами пытались прорваться сквозь тонкий эпидермис. Одна из рук нежно обхватила горло, вторая спускалась ниже, размазывая капли воды по коже. Они сжались. Минерва глотала воздух, хрипела, пытаясь добыть кислород, пытаясь остановить горячие, унизительно-приятные волны, разливающиеся от груди по телу… И тут все кончилось. Он исчез так же тихо, как и появился. А два юных сердца до глубокой ночи заходились в лихорадочном стуке.