комбинезон с жирафом

Андрей помнит — у них с Антоном уговор уже лет пять как в силе. Сначала учёба — потом музыка и всё остальное. Только вот сам Антон, кажется, стал об этом забывать. С множеством запланированных концертов, студийной записью и интервью довольно сложно помнить об учёбе и тем более держать в голове полное определение гомеостаза или теорему Виета. Каждая попытка Андрея поговорить с сыном о его поведении заканчивается полнейшим провалом. Антон либо открещивается от этого диалога фразой «да я такой же, как и раньше» или просто скрывается на сцене, давая концерт, а Андрей так и остаётся за кулисами с огромным желанием разобраться в проблеме. Андрей может, наверное, списать всё это на популярность Антона или на что-то подростковое, однако своего сына в этом парне он узнаёт с трудом. Здесь проблема уже скорее в самом Андрее, который просто не успевает за всеми изменениями в Антоне. Андрей не привык. Антон растёт и меняется, но в голове Андрея это всё ещё тот пятилетний Антошка, который вставал утром раньше всех и просил прокатить его на лошади. Антошка, который любил всё простое и незамысловатое. Который просто радовался тому, что имеет и мечтать мог только о том, чтобы когда-то выступить на сцене. О чём Антон мечтает сейчас — Андрею неизвестно. Крепкая неосязаемая нить, которая всё это время соединяла их и делала близкими, со временем совсем истончилась и года два назад вовсе порвалась. Антону два месяца назад исполнилось восемнадцать, и уже на следующий день он переехал в съёмную квартиру, объяснив это отцу тем, что он теперь взрослый и самостоятельный. Андрей как-то отстранённо тогда кивнул головой, понимая, что остановить сына он не в силах, а потому и пытаться не стал. На июньском концерте, уже после самого выступления, когда Паша, выполняя свои менеджерские обязанности, зачитывал все ближайшие события из своего блокнота, у Андрея кончилось терпение. — Нет, — резко остановил он Пашу. — У твоей бабушки день рождения двадцатого числа и мы едем на него, — говорит он Антону. — Но это невозможно, — тут же отмахивается Паша. — У него вручение премии двадцатого. — Пусть вышлют по почте, — пожимает плечами Андрей. — У твоей бабушки день рождения, — повторяет он. — Но это же события разного масштаба, пап, — тянет Антон. — Это не обсуждается, мы едем на день рождения бабушки. — Ненавижу тебя. — Да ради Бога, — выдыхает Андрей. Антон только сам себе может признаться в том, что не понимает ничего из того, что делает. Он чувствует себя где-то на границе «взрослый-подросток». Но сейчас помимо потерянности он чувствует злость. Злость, потому что премия — всё, о чём он мечтал последние пару месяцев и работал последние два года почти без перерывов на сон. Антон привык выходить на улицу исключительно в тёмных очках и безразмерной толстовке с огромным капюшоном. Он, в свои восемнадцать, слишком сильно устал и уже миллион раз пожалел о том, что на пятилетие попросил гитару, на десять синтезатор, а в пятнадцать миди-клавиатуру. Ему нравится музыка, но не нравится то, что из-за неё к нему постоянно липнут люди. «А когда новый трек» «А что будет в новом альбоме?» «А когда концерты?» «А можно сфотографироваться?» Антон просто очень-очень-очень сильно устал, и утолять свою усталость ему удаётся только в своей квартире, где постоянно тихо, благодаря хорошей шумоизоляции. Снимает он эту квартирку в центре Москвы у какой-то женщины, которой на вид чуть больше сорока. Антон хорошо готовится к поездке на бабушкин день рождения. Заряжает телефон до сотни процентов, заряжает маленькие и большие беспроводные наушники, берёт пару проводных, заряжает ноутбук и пару переносных зарядок, на случай, если что-то разрядится. Он уверен — четыре часа в самолёте и два часа на машине просто не выдержит без музыки. — Мы ведь только на день рождения? — первое, что Антон спрашивает и в принципе говорит вслух за весь день. — На две недели. — Мы туда на две недели? — жалобно стонет Антон. — Это твой дом, — говорит Андрей, не отрывая взгляд от экрана своего смартфона. — Мой дом недалеко от центра Москвы, на восьмом этаже, там три комнаты и отличная шумоизоляция. — Антон, это не обсуждается. И будь лапочкой. Если будешь себя плохо вести, останешься там на все лето. — Плохо себя вести это как? — Обидишь или расстроишь бабушку — проведёшь там всё лето. — Я не вижу в этом логики. — У тебя будет время её найти. Дом встречает Антона дождём. И если раньше он бы услышал в этом новый бит, то сейчас слышал только раздражающий шум. У него не просто «нет настроения», он чувствует себя каким-то подавленным. Водитель, который согласился отвезти Шастунов от аэропорта до точки назначения, болтал с Андреем на какие-то глупые, по мнению Антона, темы. В любом случае, от этих диалогов Антон прятался за своими наушниками и старался игнорировать дождь и всё происходящее вокруг. Антону восемнадцать. Восемнадцать-восемнадцать-восемнадцать. Он не чувствует себя сломанным. Он не чувствует себя неправильным. Но знает, что что-то не так. Антон понимает всё и ничего одновременно: ему восемнадцать, у него волосы пшеничного цвета и зелёные глаза, на носу странная родинка, он проводит больше половины дня в наушниках, а другую половину дня спит. В его расписании по четыре и больше концерта за месяц, у него есть личный менеджер, потому что Андрей с этой задачей перестал справляться из-за масштабов работы. У Антона, по словам врача, к которому Шастун ходил на протяжении двух месяцев, нет никакого психического расстройства. Антону просто восемнадцать и он не знает, что делает. Он выдёргивает проводные наушники из ушей и понимает, что водитель с Андреем молчат, а дождь постепенно стихает. Антон прижимается виском к окну и прикрывает глаза. Антон свой дом помнит плохо. Но даже то, что помнит, сейчас изменяется на его глазах. Последний раз он был здесь в десять и видел всё иначе. Деревья тогда казались огромными, а сам город, с населением в двести тысяч людей, был настоящим мегаполисом. Да что там «мегаполисом» для Антона в десять это был целый мир. Отдельная планета. Сейчас он смотрит на всё это с каким-то отвращением, которое прячет поглубже, чтобы никого не расстраивать. Огромные поля, которым, кажется, нет конца, и они уходят куда-то за горизонт. Людей здесь очень-очень мало, а вся местная жизнь, кажется, заключается только в каких-то обыденных диалогах, соревнованиях а-ля «самая большая тыква» или поедание ягодных пирогов на скорость. Антон уверен, из средств передвижения здесь только старенькие пикапы и лошади, не иначе. Ну и, велосипеды, наверное. Только Антон уже и не помнит, как на них ездить. Андрей оставляет сумки на крыльце дома, а сам заходит внутрь и Антон, остановившись на второй ступеньке, бесшумно усмехается — они здесь даже двери не закрывают. А, казалось бы, зачем? Рядом с домом его бабушки расположен старенький сарай, большой амбар, чуть дальше конюшня, если её не снесли. А остальные дома расположены вдоль дороги, которая ведёт к местному рынку. И все здесь свои. Антон смотрит под ноги и понимает, что перед ним ещё три ступеньки, которые кажутся ему чем-то невозможным. Он садится на одну из них и прячется под капюшоном толстовки, мысленно молясь о том, чтобы всё происходящее оказалось просто сном. Чтобы он проснулся в своей кровати, в Москве. Солнце согревает плечи, а лёгкий тёплый ветер обволакивает со всех сторон. Антон всего на пару секунд чувствует себя маленьким ребёнком, которого укладывают спать и заботливо поправляют одеяло. Антон слышит шелест травы под чужими ногами и несильно поднимает голову, а потом подумывает о том, что перекрывает путь в дом, ведь сидит на одной половине лестницы, а на другой стоят сумки с вещами. Однако подниматься на ноги он не спешит. Капюшон обрезает тело незнакомца от ступней до колен, и Антон видит только грязно-белые кеды и светлые джинсы. — А Вы… — неуверенно начинает незнакомец. — Вам помочь чем-нибудь? — Если у Вас нет личного самолёта, то вряд ли Вы можете мне помочь, — саркастично отзывается Антон и наконец скидывает капюшон толстовки с головы. Разглядеть лицо незнакомца Антону так и не удаётся, солнце слепит глаза и Шастун тут же опускает взгляд вниз. — Антон? — как-то по-детски вскрикивает незнакомец, и Антон моментально вспоминает этот голос. — Как же ты вырос-то, — удивляется Арсений. Антон поднимается на ноги и получше рассматривает повзрослевшего друга детства. — Ну, ты тоже больше не бегаешь в джинсовом комбинезоне с жирафом на нагрудном кармане, — по-доброму усмехается Антон. — Тоже верно, — кивает Арсений, улыбаясь. — Пошли, — Попов хватается за руку Антона и несильно тянет за собой. Антон удивляется. Он прежде и не задумывался, но, оказалось, что его уже очень долгое время никто не касался. Абсолютно никто. Охрана обычно отгоняет фанатов, чтобы те не нарушали личное пространство. В студии Антон обычно один, а если даже там есть кто-то ещё, вероятность самых случайных касаний крайне мала. Антон смотрит под ноги, а сам теряется в этом мире всё больше и больше. Он так давно не чувствовал людей. — Куда мы? — вдруг интересуется Антон. — К Мармеладке конечно, — отвечает Арсений. Антон мысленно усмехается, а сам вспоминает, что ему было всего-то шесть лет, когда у него появилась лошадь. Он дал ей самое глупое имя из всех возможных. Впрочем, это лучше, чем назвать плюшевого медведя Мишкой.