комбинезон с жирафом

Антон облокачивается о дверной косяк, наблюдая за тем, как собравшиеся друзья и знакомые его бабушки поют, танцуют и веселятся. Шастун видит отца с гитарой, и сердце уходит куда-то в пятки. Андрей весёлый и играет какую-то энергичную мелодию. Песню Антон не узнает, и, кажется, только он один. Бабушка перестаёт петь, как только замечает Антона, но Андрей не перестаёт играть, думая, что Антон вот-вот подхватит текст. Антон старается напрячь все свои извилины, но удаётся ему это с трудом, а взгляды гостей прикованы только нему одному и в итоге сдаются нервы, а не память. — Не помню, — не громко, но резко произносит Антон, и мелодия также резко обрывается. Кажется, именно это Андрей имел в виду, когда говорил не расстраивать бабушку. — С Днём Рождения, — натягивая широкую улыбку на лицо и стараясь вывернуться из ситуации, произносит Антон. Веселье продолжается в любом случае. Подумаешь, Антон всего-то не вспомнил песню, которую наизусть знал всё детство. После того, как Надежда задувает свечи на своём торте, словно маленький ребёнок, Антон сидит вместе с остальными гостями в большой комнате на первом этаже. Все о чём-то разговаривают, а Антон только быстрее жуёт торт, запивая его чаем, и уходит на улицу. Никто и не замечает. Антон опять оказывается на крыльце дома и вновь садится на одну из ступеней лестницы, явно забывая о том, что есть деревянные кресла. — Всё в порядке? Второй раз за день тут сидишь, — интересуется Арсений. — А ты чего так поздно? — в ответ спрашивает Антон. — Я же сарай реставрирую, — усмехается Арсений. — Засиделся сегодня. — А, — устало выдыхает Антон. — Ну, если поторопишься, то ещё успеешь поесть торт, — улыбается он. — У тебя точно всё в порядке? — интересуется Арсений. — В полном. Антон, конечно, в этом не уверен. Наверное, люди, у которых всё в порядке, сейчас внутри дома сидят на диванах с широкими улыбками на лицах. А Антон… Антон это просто парень, который всё ещё не понимает, что делает. Желание поспать появилось у Антона ещё после первых пятнадцати минут в самолёте и ровно до этого момента его не отпускало. Он смотрит на свою детскую комнату, в которой всё так же, как и раньше. Письменный стол с потрескавшейся белой краской на поверхности стоит у окна. И то и другое мама красила раньше вместе с маленьким Антоном, потому что им двоим не нравился первоначальный цвет. Из кровати шириной в девяносто сантиметров он тоже уже давно вырос. В его московской квартире теперь стоит двуспальная кровать, но спит он на ней в гордом (или не очень) одиночестве. Всё те же обои на стенах, которые под влиянием времени приобрели желтоватый оттенок, но непонятные узоры всё ещё его гипнотизируют. Словно ему не восемнадцать, а всё те же восемь и он стоит перед стеной, стараясь высмотреть в узоре обоев что-то, чего там нет. Антон шагает по скрипучему полу к письменному столу и садится на стул. Хватается за верёвочку на светильнике и несильно дёргает её, освещая поверхность стола. Тяжело и болезненно выдыхает, когда взгляд падает на рамку с фотографией. Антон облокачивается о спинку стула и обнимает сам себя, не в силах оторвать взгляд от старой фотографии. Он мягко подхватывает ладонями рамку и подносит её ближе, разглядывая даже не маленького себя, а маму. Всматривается в её улыбку и невесомо проводит пальцами по щеке матери на фото, но ощущает только холодное стекло. — Знаешь, твоя мама очень любила это место, — слышит он бабушкин голос из-за спины. — Ба, я устал и хочу спать, — едва слышно говорит Антон, а сам ставит рамку с фотографией обратно на стол. — Да-да, понимаю, — быстро говорит она, — это не займёт больше пяти минут. Она всегда говорила, что это место заставляет её почувствовать жизнь, ощутить движение жизни. И возвращалась она сюда тогда, когда чувствовала потребность в ощущении жизни, она хотела… она нуждалась в доме. И потому приезжала, — объясняет Антону бабушка. — А сейчас… мне жаль, что твой отец заставил тебя сюда приехать. Доброй ночи. До Антона дошло, что он изменился, только за завтраком. Когда отец отламывал вилкой кусок яичницы, а бабушка ставила перед Антоном его порцию. — Кофе с молоком? Я же не маленький мальчик, — улыбается Андрей Надежде. Кофе-с-молоком. Кофе с молоком. к о ф е с м о л о к о м. На нынешнем антоновском — латте. Эта мысль застревает у него в голове, пока бабушка не касается плеча, и, улыбаясь уголками губ, говорит «ешь быстрее, остынет». — Антош, поможешь мне сегодня на рынке? — спрашивает бабушка, пока раскладывает по местам посуду со вчерашнего вечера. Антон тяжело втягивает воздух через нос, а потом смотрит на отца. Взгляд у Андрея легко прочитать, это что-то вроде: «ты ведь помнишь о нашем уговоре, да?» — Да, помогу, — нехотя соглашается Антон. Антон помнит, когда был маленьким, любил этот рынок. Даже не столько рынок, сколько людей. Все свои, все знакомые и родные. Продают там в основном то, что выращивают и Антону часто давали это просто за милое личико. Сейчас такое не прокатит. Сейчас Антону восемнадцать и от его милого личика почти ничего не осталось. Глаза, если и блестят, то скорее вовсе не от вселенской радости, а от слёз, потому что Антон просто очень сильно устал. Щёки больше не румяные, кожа в целом сейчас бледная, только синяки под глазами заметные. — А ты, — обращается Надежда к Андрею. — Разберись с пикапом, у него что-то с мотором. — Обязательно, — кивает Андрей. Вся антоновская помощь ограничивается на том, что он помогает вытащить из багажника ящики с красными яблоками и выставить их на продажу. Потом он незаметно утаскивает одно из яблок из ящика, трёт его о футболку и с хрустом откусывает кусок. Он поначалу не понимает, как яблоки без всяких химических добавок могут быть такими сладкими, а потом отбрасывает все эти мысли в далёкий ящик и облизывает губы, которые впитали сладкий яблочный сок. Антон видит мужчину лет шестидесяти, который направляется в их с бабушкой сторону. Антон смотрит на его лице и оно каким-то призрачным эхом мелькает в памяти, но ухватиться за него Антон не может. — Доброе утро! — здоровается мужчина, обнимая Надю. — Так Антошка правда приехал, — широко улыбается он, глядя на Антона. Шастун молча смотрит на него, даже не шевелится. Он чувствует себя крайне неловко. — Это Ваня, — напоминает Антону бабушка. — Он же тебя на велосипеде кататься учил, — напоминает Надя. — А! — выдыхает Антон. — Точно, я помню, да, — на губах появляется какое-то подобие улыбки, и Антон не знает из-за чего. Либо из-за того, что рад видеть того, кто когда-то научил его гонять на велосипеде, либо из-за того, что просто-напросто вспомнил. — Вы сегодня идёте на концерт? — спрашивает Иван. Антон вспоминает листовки, приклеенные к столбам, которые стоят вдоль дороги. Местные концерты — это что-то вроде старой традиции, раз в неделю-две практически все жители собираются в самом большом местном ресторанчике, где выступают местные. Среди этих местных когда-то был и Андрей, который вместе со своими друзьями выступал на сцене и был то гитаристом, то вокалистом, то набором «2 в 1». Всё, что у Антона об этих концертах в воспоминаниях осталось, так это то, что все просто танцуют под местную музыку. — Типа дискотеки что ли? — Антон сам того не осознавая строит недовольную гримасу. Надежда смотрит на внука и в её голове активизируется какое-то подобие защитного механизма. — Да, типа дискотеки, — кивает Надежда в сторону Антона. — Я приду, — улыбается она мужчине и тот уходит, довольно кивнув. Женщина оборачивается к Антону. — Знаешь, ты, может, и привык к этой своей Москве, но мы тут — народ простой и если тебе с нами некомфортно — можешь возвращаться обратно, — Надя начинает перебирать яблоки и это напоминает Антону его самого. Когда чувствуешь неловкость, достаёшь телефон из кармана и тупо листаешь меню из приложений, не имея какой-то цели, но желая показать всем, что ты, вроде как, занят важным делом. — Ты прости за резкость, но я думаю, что ты должен радоваться, что можешь возвращаться сюда и что в этом месте твой дом. — Я рад, — едва слышно говорит Антон. — Прости. Антон не уверен. Он просто говорит это вслух, чтобы не обижать бабушку, но сам правды не знает.