Ни слова о звездах

— Эй, Киришима, смотри, что покажу! Бакуго невольно оборачивается на шепот, доносящийся с заднего ряда. Каминари ставит на нос карандаш и пытается удержать его так, расставив руки в разные стороны и высунув язык от напряжения. Киришима смеется и показывает большие пальцы вверх, а Бакуго качает головой и отворачивается. Даже отчитывать их не хочется — во-первых, пары по экономике все такие же скучные, как и до выходных, и такие развлечения — естественны; а во-вторых, он им не мамочка, чтобы следить за проступками. Сидящая справа от Каминари Мина тихо лезет в рюкзак и достает оттуда контейнер с каким-то салатом. Аккуратно, чтобы не скрипеть пластиковой крышкой слишком громко, она открывает его и поддевает одноразовой вилкой майонезную мешанину. Горошек в салате превращается в мелкие звезды, и Бакуго с отвращением наблюдает, как Мина засовывает их в рот. Черт. Может, стоило приложить чуть больше усилий на той вечеринке? — Хочешь? — Мина замечает пристальный взгляд и протягивает контейнер в сторону Бакуго, но тот только качает головой и отворачивается. После пары они дружно идут в столовую, столкнувшись с Токоями по пути. У того в руках новый смузи — темно-зеленый с мелкими орешками. «Это чиа» — проговаривает он что-то невнятное, и Серо демонстративно закатывает глаза. Деку тоже уже на месте — на соседнем ряду, а рядом с ним неизменная безэмоциональная морда Тодороки Шото с салатом и рисом с рыбой. Бакуго думает, что этому салатному фанатику наверняка будет о чем поговорить с Токоями, но вслух этого не говорит — слишком лень тратить буквы на всякие морды. Вместо этого он надолго засматривается на лицо Мидории, отмечая, что на нем много веснушек. Пожалуй, даже слишком много, и это начинает раздражать. Осознание, что до Мидории у него не было никаких проблем с веснушками, приходит чуть позже. Раздражающими эти коричневые точки сделало только то, что они на лице у несчастного Деку, и сто процентов — будь ими обсыпан тот же Тодороки, Бакуго даже не обратил бы внимания. Есть и есть, плевать. Если соулмейты должны быть особенными друг для друга, то, может, Мидорию из остальной толпы людей выделяет то, что Бакуго ненавидит его больше остальных? Другого, хоть минимального, влечения или интереса он не вызывает. Или все эти рассказы про соулмейтов вранье, и люди их придумывают, потому что так надо? Может, Каминари хоть раз в жизни оказался прав? Бакуго заедает невеселые мысли куском рыбы и останавливает взгляд на Токоями, сосредоточенно перемешивающим трубочкой свой смузи. Что ж, по крайней мере, у него есть, кому задать вопрос. После пар Бакуго вылавливает Токоями на первом этаже и уводит в сторону от толпы, отмахиваясь от слишком заинтересованного Киришимы. Каминари орет что-то про девчачьи секретики, и Бакуго ставит галочку отомстить ему — но позже. Сейчас у него дела поважнее.  — Ты любишь Урараку? — спрашивает он в лоб, не находя ни одной причины растягивать. Токоями удивленно смотрит в ответ и молчит, и Бакуго раздраженно выдыхает. — Я имею ввиду — ты просто проводишь с ней время, потому что она вроде ничего и твой соулмейт, или ты можешь сказать, что любишь ее?  — Пожалуй, выберу второй вариант, — взгляд Токоями не становится менее удивленным, но уже более осмысленным. Бакуго его за это не винит — он не так часто интересуется чужой жизнью, особенно личной, чтобы это вошло в привычку.  — И что, ты просто подошел к ней, вы погуляли пару раз и все — любовь?  — Нет, — Токоями усмехается и качает головой. — Все развивалось постепенно, как у обычных людей. Я не был уверен, что останусь с ней, когда подходил.  — Но она тебя не бесила? — на всякий случай уточняет Бакуго. — Нет. Что ж, кажется, ясно. Где-то сверху проводилась лотерея, призом в который был самый отвратный соулмейт из возможных, и Бакуго явно выиграл; а все это — квест, который теперь нужно пройти. Вытерпишь общение с Мидорией — получишь ачивку в виде влюбленности — в придурка, но все же. Когда ты влюблен, тебя ничего не бесит. Ты слишком тупой для этого. — Понятно. Спасибо. — Подожди, Кацуки, — Токоями неожиданно обращается к нему по имени, и Бакуго, уже собравшийся уходить, снова смотрит на него. — Кто твой соулмейт? — Спасибо за помощь, Токоями, — повторяет Бакуго и уходит домой — в этот раз один, ускользнув от компании друзей. По словам Токоями выходит, что нужно все-таки подружиться с Мидорией — через силу, и потом, в процессе общения, он разглядит в нем что-то, что заставит влюбиться. Все это звучит как обычное человеческое общение — можно считать человека мудаком, а познакомившись с ним поближе узнать, какой он на самом деле крутой. Осложняет все только слово «соулмейт», но что если у Бакуго просто слишком идеалистические понятия об этом? Может, и не должно быть никакой связи между двумя людьми, а родственными душами вас делают только чувства, возникающие со временем? Но чем это тогда отличается от обычной любви? Бакуго, который всю жизнь ходил по крайностям, — или все, или ничего — такое не устраивает. В его голове соулмейты были не просто влюбленными — это были родные друг другу люди, изначально родные, просто потерявшиеся и разбросанные по миру. И если иметь соулмейта — это просто любить, то к черту это все. Это просто отношения со спойлерами — ты точно влюбишься в этого парня, без вариантов. Никакого развития. Никакой интриги. Никакой тяги к тому, кого ты еще не знаешь, но очень хочешь узнать — просто потому, что твоя душа, наконец, нашла родное. Придя в университет на следующий день, Бакуго еще в раздевалке понимает, что что-то не так. В последнее время его «не так» связано с Мидорией, но с ним, вроде, все в порядке: завязывает шнурки на неизменных красных кроссовках и рассказывает что-то Урараке, оглядываясь по сторонам. Точно. Рядом с ним нет Тодороки Шото — и Мидория почему-то кажется неполноценным, как будто безэмоциональная морда часть его тела, долбанный сиамский близнец. Бакуго фыркает и отворачивается — Тодороки наверняка проспал, и бежит сейчас, размахивая портфелем с рисунком авокадо на кармане. Или стоит в очереди за «Весенним», со свежей капустой и огурцами. В столовой Мидория тоже появляется без Тодороки, и Бакуго чувствует неуютное волнение — не сильное, но ощутимое и отвлекающее. Эти двое так долго ходили парой, что теперь отсутствие одного вызывает дискомфорт. — Тодороки что-то не видно, — Киришима тоже это замечает и заинтересованно оглядывает стол первокурсников. — Надо спросить у Мидории, что с ним — может, случилось что. — Нахер это тебе? — огрызается Бакуго. Общаться с Мидорией он не хочет ни при каких раскладах. Вот затрепещет душа в ожидании брошенного взгляда — тогда посмотрим. — Какая разница, где эта салатная рожа? Вы, вроде, не подружки, чтобы тебя это волновало. — Просто интересно, — пожимает плечами Киришима, но не настаивает — они и вправду почти не общаются. На следующий день Тодороки Шото все-таки объявляется — Бакуго замечает его уже в столовой, когда тот усаживался за стол, светя своей обычной постной мордой и салатом с руколой. Заметив взгляд, Тодороки кивает в знак приветствия, и Бакуго отвечает тем же, сразу же отворачиваясь в сторону и чувствуя себя неловко — сам не зная почему. Киришима сегодня особенно активен и сметает со стола все, до чего может дотянуться — Серо даже приходится пожертвовать ему свою порцию риса с овощами. — Я записался на новую тренировку, — поясняет Киришима с набитым ртом. — Забирает так много сил, что теперь постоянно хочу есть. — Разве спортсменам не нужно какое-то специальное питание? — задумчиво уточняет Мина. — А я не ем ничего такого! — праведно возмущается Киришима, даже подняв голову от тарелки. — Белки, долгие углеводы… — И еще куча непонятных слов, мы поняли, — морщится Каминари, убирая свой стакан с соком подальше от чужих рук. — Киришима молодец, что осознанно подходит к своему питанию, — Токоями с умным видом грызет огурец — смузи кончился. Бакуго фыркает. — Я бы удивился, если б ты не заценил. — Не обращай внимания на этих невежд, Токоями — бормочет Киришима, вновь принимаясь за рис. — Они просто завидуют. Бакуго фыркает и только открывает рот, чтобы сказать очередную колкость, как в глаза ударяет яркий свет и он жмурится от неожиданности, пытаясь рассмотреть источник. Между столами вышагивает Монома, а прямо на его волосах — парад долбанных звезд, сверкающих и переливающихся разными цветами. Бакуго застывает с поднесенной к губам кружкой чая: к облепленным блестками стенам он уже привык, но звезды на людях — это уже перебор. Он вспоминает слова Тодороки о том, что знак соулмейта висел на его волосах и усмехается. Видимо, салатная морда тоже давно не может его найти, и судьба на него обозлилась с той же силой, что и на Бакуго. Монома тем временем подходит к Мидории и спрашивает его про какой-то конспект. Впрочем, «спрашивает» слишком громкое для него слово — Монома снисходит, рисуется, выставляет на лице высокомерную ухмылку. И требует конспект. А Мидория что-то мямлит — как обычно. Внезапно безэмоциональная морда Тодороки Шото поворачивается и услужливо улыбается, подтягивая к себе сумку. — Погоди немного, я посмотрю, — он шарит среди тетрадок, старательно выискивая нужный конспект. Бакуго молча наблюдает за представлением, неожиданно для себя заинтересовавшись. Такое поведение Тодороки для него неожиданно — не сказать, конечно, что он хорошо его знает, но обычная отрешенность смотрелась куда гармоничнее, чем желание дать раздражающему студенту нужную тетрадь. — Ох, прости, конспекта нет. Но есть по морде, — Тодороки поднимает невинный взгляд на Моному. — Дать тебе по морде? Бакуго, не сдержавшись, усмехается. А эта салатная морда не такая уж простая. Монома зло щурится, но Тодороки Шото это, кажется, совсем не волнует, и он снова с безмятежным видом накручивает руколу на палочки. Монома пускается в очередной язвительный монолог, но его Бакуго уже не слушает, принимаясь за еду и ловя себя на странной мысли — Тодороки ему нравится. Даже на трезвую голову — а не как на вечеринке — он кажется забавным и адекватным, и с ним хочется поговорить в коридорах после пар, и, возможно, пересечься после занятий. На парах Бакуго максимально абстрагируется от дружеского трепа по бокам и с головой уходит в математические формулы — сессия не так далеко, как кажется, а ему нужно сдать экзамены на высший балл. От этого ничего не зависит, но принципы есть принципы — лучшим должен быть именно он, и никак иначе. Вечер Бакуго тоже проводит за занятиями, обложившись учебниками и притащив с кухни две кружки чая и куски вчерашней пиццы, чтобы не отвлекаться на беготню за едой. Конспекты из тетрадей легко запоминаются, формулы успешно накладываются на задачи, и в итоге подготовка занимает куда меньше времени, чем он рассчитывал. Раз в месяц Бакуго выучивал весь пройденный материал, чтобы не пытаться запомнить темы, пройденные за год обучения, в ночь перед экзаменом, как делают большинство его однокурсников. Во время сессии у него другие задачи — отряд бездельников в лице Киришимы, Каминари, Серо и Мины начнет слезно упрашивать позаниматься с ними и подготовить к экзаменам. Бакуго всегда кричит и отнекивается, но в итоге все равно засиживается с ними допоздна, пытаясь вбить в головы хоть что-то. Когда он занимается один, до ночи сидеть не приходится, и уже в десять вечера Бакуго отправляется в кровать, заглядывая перед сном в общий чат и пролистывая сообщения, чтобы ненароком не пропустить что-нибудь важное. Из важного оказывается только то, что Каминари разбил палец о ножку кровати и срочно требует номер скорой — ему кажется, что у него отваливается нога. Бакуго игнорирует истошные вопли в голосовых, откидывает телефон на другую сторону кровати и через три минуты засыпает. Последнее, что собирался делать Бакуго во время университетских занятий — подслушивать своего соулмейта в туалете. Прогоняя прочь флешбеки всех девчачьих сериалов — откуда он вообще их знает, господи прости? — он вжимается в угол кабинки, согнувшись пополам и стоя на унитазе. Интересно, кто придумал эти укороченные перегородки? Снизу видны ноги, а стоит залезть повыше, как торчит голова. Никакой к чёрту заботы о шпионах — и о высоких людях. Мидория, стоя у раковины, жалуется своей лучшей подружке — безэмоциональной разноцветной морде — на жизнь, а Бакуго остается только висеть над унитазом, как потерявшийся в жизни осёл, и думать, какого хрена он вообще сюда забрался. В целом, объяснение было. На очередной скучной паре Бакуго отпросился выйти на десять минут и зашел в туалет, уже в кабинке заметив, что за ним заходит Мидория. Видеться со своим соулмейтом на близкой дистанции он пока что желанием не горел, особенно когда под ногами сверкал ковер из долбанных звёзд, словно он не Бакуго Кацуки с третьего курса, а порно-актриса на голливудской аллее славы. Тактикой на ближайшие дни он выбрал наблюдение и анализирование родственной души, поэтому решение спрятаться в кабинке и выйти, когда та потеряется из виду, пришло само собой; а чтобы не спалиться Бакуго залез на унитаз с ногами и пригнулся, тихо дожидаясь, пока Мидория свалит. А потом в университетский туалет пришло чудо дикой природы Тодороки Шото, осмотрелось, и начало душевный, как сто сорок восьмая серия «Санта Барбары», разговор. И спрыгивать с унитаза стало просто неловко. Подслушивать их разговор, как оказалось, тоже. Потому что выяснилось, что Мидория тот ещё имбецил — хотя это, скорее, подтвердилось, — а у Шото поехавший отец. И шрам его, оказывается, родом откуда-то из детства. Они говорили, упоминая об этом вскользь, так, будто всё это обсуждалось между ними не раз, и Бакуго узнал и то, что Мидория тот ещё детский психолог, которому все так и норовят излить душу. Даже безэмоциональные морды, вяло пожирающие салат. Все, кроме Бакуго, которому это по праву рождения и владения звездами положено. Пока он обдумывал эту абсолютно не важную информацию, подружки взялись за руки и ушли, обронив одну просто охренительную вещь. Мидория, по словам Тодороки Шото, похож на тупого перса из игры, потому что у него на лбу горит звезда. И эти звёзды несчастного Тодороки уже достали. Чуть не свалившись со своего трона, Бакуго открывает рот, и оттуда валом сыпятся звёзды. Посторонитесь, винкс, тут Бакуго в единорога превращается. На осмысливание ситуации требуется долгих пять минут. Тодороки видит звезды. Бакуго видит звезды. Тодороки пришел в тот же день, что и Мидория. У каждой пары соулмейтов свои знаки, видные им, значит, если Бакуго видит звезды, никто другой, кроме его соулмейта, не может видеть звезды. Значит. Тупой Бакуго. Тупо перепутал? По лицу расползается бестолковая улыбка, за которую позже будет стыдно, но сейчас это его совсем не волнует. Главное, что мерзкий Мидория совсем не его соулмейт. Его родственная душа — милая салатная морда, которая может продать его пьяным байкерам за горшочек свежей петрушки. Бакуго никогда в жизни не чувствовал себя таким счастливым. Резво спрыгнув с унитаза, он вылетает из туалета, чуть не сбив по пути какого-то первокурсника, и летит в столовую — по опыту знает: уже полдень, все там; и не ошибается. Тодороки с Мидорией сидят на своем обычном месте, и он решительным шагом направляется прямо туда. Сидящий за столиком Киришима поднимает руку, приветственно размахивая ей, и в недоумении замирает, когда Бакуго разворачивается к нему спиной и садится за стол к первокурсникам. На лице Мидории удивления не меньше, и даже морда Тодороки показывает больше эмоций, чем обычно, и жаждет объяснений. И Бакуго с удовольствием их предоставит. Потому что на самом деле Бакуго Катсуки тянуть не любит. А еще он знает, что серьезный разговор нужно начинать с самого важного. — Как ты относишься к последнему сезону «Смешариков»? — спрашивает он у Тодороки. Тот лишь беспомощно хлопает глазами в ответ: — Что, прости? — Смешарики. Русский мультик такой, — терпеливо поясняет Бакуго, и тут же добавляет. — Я не собираюсь спать с человеком, про которого так мало знаю. Безэмоциональная морда давится салатом, так что Бакуго вынужден пояснить: — Видишь ли, Тодороки. Судя по последним событиям, мы или Том и Джерри, которые получили молоточками по головам так, что у нас искры-звезды из глаз посыпались, или соулмейты. Тебе что больше нравится? — Брокколи. Настала очередь Бакуго удивленно застыть. — Что, прости? — Брокколи. Больше всего мне нравится брокколи. А на счет соулмейтов — не думаю, что у меня есть выбор. Родственные души — не то, что мы можем выбрать сами. И раз уж ты говоришь, что тоже видишь звезды, думаю, нам придется обсудить это позже. Тодороки неприкрыто разглядывает Бакуго с ног до головы, а Мидория с ошеломленным лицом вертит головой от одного к другому. Бакуго насрать — главное, он избавился от ненавистного Изуку, со всем остальным он точно справится. А еще он вполне верит, что однажды полюбит бесячую морду Тодороки. — Что там обсуждать? В семь вечера чтоб был в ТЦ, который тут рядом у метро — у нас свидание. Не придешь — разобью тебе лицо. — Приду. Тебе же со мной спать еще. Мидория закрывает ладонями рот, маскируя невнятный писк. Со стен столовой, медленно растворяясь, пропадают звезды, и Бакуго, усмехается, встав из-за стола. Гребанная судьба довольна. Хочется отменить свидание только ради того, чтобы она не чувствовала себя победительницей, но это глупо — пострадает, в конце концов, только он. Бакуго усаживается за свой стол, и под пристальным взглядом друзей двигает ближе стакан с чаем. Мина чуть не взрывается от любопытства, но молчит вместе со всеми, предпочитая пожирать Бакуго глазами до тех пор, пока до него не дойдет, что рассказать все же придется. — И что ты там делал? — не выдерживает и первым нарушает молчание Серо. — Тодороки мой соул, — коротко отвечает Бакуго, и Токоями понимающе хмыкает себе в смузи. — Вот ты сейчас вообще не так понял, чел, — возмущается Бакуго, но решает оставить все как есть, не вдаваясь в путаные подробности последних недель и душевные терзания. Вместо этого он поворачивает голову вбок, отводя взгляд, и натыкается на шокированный взгляд Киришимы. — Бакуго, ты что, гей? — тот картинно хватается за сердце под смех Каминари. — Пардон, ты что, охренел? — Бакуго приподнимает брови, молясь, чтобы никто не обратил внимание на неожиданное «пардон», вылетевшее неизвестно по какой причине, но, как назло, оно не остается незамеченным. — Французкий гей? — ужасается Киришима, давясь смехом. — Так это про тебя пишет рассказы Монома?! — вопит Каминари под дружный хохот. Ровно в семь часов вечера Бакуго сливается с толпой входящих в торговый центр людей и протискивается сквозь ненавидимые им крутящиеся двери. На нем все та же черная толстовка и черные широкие штаны с берцами, в которых он был в университете — все внутренние порывы привести себя в порядок были тщательно подавлены дома перед зеркалом. Тодороки еще не сделал ничего, чтобы Бакуго шел ради него на такие трудности. Пробежавшись взглядом по этажу, он находит разноцветную морду, зависающую у небольшого прилавка с игрушками и сосредоточенно разглядывающего медведя. Это что еще за намеки? — Я тебе эту хрень покупать не буду, — вместо приветствия говорит он, подойдя ближе, и Тодороки вздрагивает от неожиданности. — И не надо. Я просто ждал тебя и искал, чем заняться. Бакуго недоверчиво щурится, но не продолжает тему, и вместо этого кивком головы велит ему следовать за собой и ведет к эскалатору, чтобы подняться на третий этаж. Тодороки послушно плетется сзади, так, что это совсем не напоминает свидание — скорее последнюю прогулку осужденного по коридору перед расстрелом. Встав на первую ступеньку, Бакуго все же оборачивается к Тодороки, и, облокотившись на перила, и пытается немного разрядить от чего-то напряженную обстановку разговором. — Слушай, а почему ты мой соулмейт? — Это решение принималось независимо от меня, — спокойно отвечает Тодороки, не сводя своих безэмоциональных глаз с лица Бакуго. Ему, кажется, безразлично, в отличии от самого Бакуго, где говорить с ним — в столовой на перемене или на встрече, которую они гордо обозвали «свидание». Бакуго бывал прежде на свиданиях, но все они отличались от этого — с теми людьми была взаимная симпатия и неопределенное будущее, никто из них не мог сказать, чем закончатся встречи — отношениями или разочарованием. Теперь все было предрешено. Бакуго смотрел на Тодороки и знал — его он полюбит, с ним будет до конца жизни, и другого выбора нет. Его это не пугало — глупо отрицать вещи, которые заложены в генетическом коде, но менее неуютно от этого не становилось. Он смотрел в разноцветные глаза напротив и невольно ждал, что через несколько минут произойдет бум и они влюбятся в друг друга, но ничего не происходило. — Мне казалось, что тебя не было, когда среагировал мой знак на груди. — Возможно, это потому, что я вышел из аудитории сразу же, как почувствовал свой знак — я не был к этому готов, и не знал, что делать. Постоял две минуты в коридоре и зашел обратно, но уже, естественно, не было и шанса на то, чтобы я понял, что за человек мой соулмейт. Значит, вот в чем дело — они с Тодороки увидели друг друга, но один сбежал раньше, чем успел понять, а другой не осознал, с кем встретился взглядом, и возникший перед носом Мидория забрал все лавры себе. — А почему ты не подошел ко мне сразу? — интересуется Тодороки. — Я недавно узнал, что ты мой соулмейт, — нехотя признается Бакуго. Тодороки недолго соображает и выдает: — Так ты думал, что твой соулмейт Изуку? — Да. — Я тоже предположил такую возможность, — кивает Тодороки. Длинная челка падает ему на глаза, и он убирает ее рукой, зачесывая за ухо. — Это был самый простой вариант, учитывая, что мы подружились, но я его сразу спросил. А ты почему не поговорил с ним? Бакуго морщится: — Он отвратительный. Не понимаю, как ты с ним решился об этом поговорить — это же значит, что ты связан с ним навсегда. — Настолько отвратительный, что мы подружились с ним в первый же день, — Тодороки едва заметно усмехается. — А ты, видимо, настолько отвратительный, что мы еще и переспим. — Я не буду с тобой встречаться, если ты будешь меня абьюзить, — фыркает Бакуго, скрывая улыбку. — Я не будут с тобой встречаться, если ты не дашь мне себя абьюзить, — возвращает Тодороки и сходит с экскалатора, вертя головой, после чего кивком указывает на несколько кафе, разбросанных по этажу, и уверенным шагом направляется туда. Бакуго следует за ним, закатив глаза — в его планы не входил романтический ужин. — Мы что, просто жрать пойдем? Это такая банальность, Тодороки. — Ну пошли в кино, это же очень небанально, — он кидает на Бакуго саркастичный взгляд и целеустремленно движется к кафе с прозрачными стеклянными дверями и надписью на китайском. — Ты рассматриваешь только два варианта, кино и кафе? Почему мы не можем заняться чем-то оригинальным, чтобы не быть как все парочки? — Потому что ты привел меня в ТЦ, а я хочу есть, — перебивает его Тодороки. — Корми меня, иначе я умру, а твоим соулмейтом станет Изуку. — Как это блять работает по-твоему? — фыркает Бакуго. — Я позвал тебя сюда потому, что это недалеко от универа, и мы можем взять что-нибудь из еды, если тебе так хочется, с собой, и пойти на улицу. — Мы можем сегодня побыть очень банальными и просто зайти поесть, Бакуго? Потом можешь удивлять меня своими идеями для свиданий сколько угодно. Тодороки открывает стеклянные двери, и Бакуго заходит в полутемное помещение вслед за ним, демонстративно вздохнув. Посетителей в кафе практически не было, только в углу на диванчиках расположилось трое парней, увлеченно разговаривающих и периодически поглядывающих в раскрытый ноутбук. Тодороки проходит в противоположный угол, и кивает головой на стол под темно-синей картиной. Бакуго фыркает — на ней изображено звездное небо с лиловыми разводами туч. Неизвестно, выбрал ли Тодороки это место специально, заметив звезды, или просто нашел тихий угол подальше от глаз, но такие параллели определенно позабавили Бакуго. Он усаживается на коричневый диван и берет в руки меню, тут же подсунутое молодой официанткой. Тодороки, не открывая список блюд, заказывает себе зеленый чай без сахара и салат, название которого Бакуго даже выговорить не смог бы, не то что запомнить. Решив не задерживать девушку, он заказывает острый рис и черный чай, после чего откладывает меню и откидывается на спинку дивана, рассматривая лицо Тодороки. Если к нему привыкнуть, он не такой уж и безэмоциональный. Эмоции видны в глазах — они язвительно щурятся, блестят интересом и искрятся весельем — как на вечеринке. Тогда Бакуго думал, что это все действие алкоголя, но сейчас в разноцветных радужках видны те же искры — Тодороки забавляется, наблюдая за ним, и, кажется, уголок его губ трогает еле заметная улыбка. — Ты пялишься, — констатирует Тодороки, вертя в руках салфетку. — Я рассматриваю. Нам же еще… — Спать вместе, я помню, — он отводит взгляд, как будто желая посмотреть в окно, но натыкается на темную неприветливую стену. — Это немного смущающе, не находишь — знать такое заранее? Бакуго пожимает плечами, не желая признаваться, что это пиздец как смущающе, и тревожит его уже давно. Интересно, все соулмейты через это проходят, или они видят эту ситуацию как-то по другому?  — Знаешь, из-за того, что ты тянул с признанием, звезды успели меня порядочно достать, — снова начинает говорить Тодороки — несмотря на внешнее спокойствие и расслабленность, того, кажется, тяготит молчание, и он пытается заполнить его любой темой. — Они повисли даже на кактусе, стоящем в моей комнате. Несколько из них были на лице отца, когда он меня отчитывал. Бакуго вспоминает разговор Тодороки с Мидорией и не сдерживает любопытство: — А что у тебя с отцом, кстати? — В каком смысле? — Он кретин, как я понял, — Бакуго подается вперед, опираясь локтями о стол. — Я тебе такого не говорил. Откуда знаешь? Бакуго вдруг осознает, что ему действительно неоткуда это знать — Тодороки ни разу не упоминал своего отца при нем, и уж тем более то, какие у них отношения. Отпираться нет смысла, и он нехотя признается: — Я в туалете был, когда ты с Мидорией разговаривал, и услышал. — Я проверял, там никого не было, — Тодороки изгибает бровь, недоуменно поглядывая на Бакуго. — Ты прятался? — Не прятался я! — возмущенно восклицает Бакуго и уже тише добавляет. — Я стоял на унитазе. — Зачем? — Тодороки смотрит на него, как на отсталого, и Бакуго начинает чувствовать себя таким из-за пронзительного взгляда безэмоционального лица. — Так ссать удобнее, — отчеканивает он, глядя прямо в глаза, и Тодороки, не мигая, смотрит в ответ, поджимая губы. Бакуго чувствует, что если Тодороки сейчас засмеется, это будет крах. Но тот, к счастью, и не думает смеяться, лишь медленно отводит взгляд и снова принимается комкать в руках салфетку. — Я не могу тебе пока рассказать про отца. Это личное. Бакуго молча кивает. Он тоже не жаждет рассказать Тодороки всю историю своей жизни и вывалить на него все проблемы. В конце концов, звание соулмейтов не делает самыми близкими людьми в мире. По крайней мере не сразу. — Знаешь, — Тодороки снова подает голос, подперев щеку ладонью. — Из-за того, что мой соулмейт все не объявлялся, я начал думать, что он очередной борец против судьбы и системы, и мне просто не повезло. Конечно, всегда был вариант того, что он просто не знает, к кому идти, но университет — это все-таки закрытое общество, и найти там нужного человека, если хочешь, достаточно легко, так что… — Не пытайся заставить меня чувствовать себя виноватым, — предупреждает Бакуго, но Тодороки произносит свое «мне не повезло» с таким сожалением и обидой, что чувство вины расползается по телу, тяжело оседая в груди. — Я и не пытаюсь, — Тодороки улыбается своим разноцветным взглядом. — Даже если бы ты не подходил ко мне по этой причине — у тебя все еще есть право на свое мнение, и право не признать меня. Я все это время просто хотел узнать, кто моя родственная душа, и если ты уйдешь теперь, мне будет спокойнее. К слову, ты вполне выглядишь, как борец с судьбой и предназначениями. — Судьба — дерьмо. А соулмейты — это факт, обозначенный генетически. Никто же не протестует против того, что у него две почки, и если с одной что-то случится, то можно будет пересадить чужую, если она подойдет по всем параметрам. Соулмейты это та же чужая почка, которая идеально подходит по всем маркерам, так что глупо отвергать идеальный орган и искать другой, в надежде, что приживется. Я не признавался Мидории потому, что не хотел быть с ним только из-за того, что он мой соулмейт — мне хотелось видеть все эти генетические маркеры, которые делают нас подходящими друг другу. Он должен был хоть немного понравиться мне, но этого не происходило. Но, в конце концов, я бы все равно к нему подошел. — Ты сказал, что узнал о том, что я твой соулмейт, недавно. Получается, я тебе нравлюсь? — Тодороки хитро щурится, и Бакуго закатывает глаза. — Не бесишь. Тодороки тихо усмехается и отстраняется от стола. Рядом с Бакуго появляется официантка, быстро расставляет заказ на столе, и, пожелав приятного аппетита, уходит. — Хорошо, — Тодороки накалывает половинку помидоры черри на вилку и аккуратно кусает ее. — А если мой соулмейт — плохой человек? Мне тоже стоит принять его, ведь он моя недостающая почка? Бакуго устало вздыхает. Кажется, подобный разговор у них был с Каминари. — Нет, — терпеливо поясняет он. — Никто не может к тебе плохо относится, даже соулмейт. Если он бьет тебя, или унижает — ты должен уйти. Встречайся с другими людьми, лишившимися соулмейтов. Их много: люди умирают и все такое. Тодороки хмыкает себе в салат и Бакуго, уже набивший рот рисом, поднимает на него взгляд, жестом спрашивая, что ему опять не так. — Ты звучишь слишком адекватно по сравнению с тем, как ты выглядишь. Бакуго возмущенно давится рисом, спешно его прожевывая, а Тодороки меланхолично отпивает свой чай, рассматривая руколу в тарелке. Глупая морда, наверняка была гусеницей в прошлой жизни. — Я не знал, что здесь добавляют кунжут, — вдруг замечает Тодороки, недовольно поджимая губы. — Я не знал, что я гей, — пожимает плечами Бакуго. Тодороки поднимает на него удивленный взгляд и тихо смеется, кусая очередную помидорку. — Сочувствую. — А ты знал? — Ты меня вообще видишь? — Тодороки в который раз уже смотрит на Бакуго, как на дурака, а тот невольно разглядывает его в ответ. Он не любил стереотипы, касающиеся ориентации, но глядя на Тодороки, вынужден был признать, что не удивился бы ни сколько, узнав о том, что тот гей в любой другой ситуации. И он понятия не имел почему: Тодороки выглядел совершенно обычно. — А если бы я был девушкой, — задумывается Бакуго. — это бы значило, что ты сменил ориентацию? — Ты не мог бы быть девушкой. Если придерживаться твоей мысли о том, что соулмейты как органы, то это равно тому, что мне сказали бы, что мне подошла почка енота. Хотя я не против — еноты классные. — Еноты грызут вещи, воруют ключи и телефоны и обдирают обои, — оспаривает его Бакуго, допивая наконец свой чай. — Я обязательно заведу себе енота, — уверяет Тодороки. — Ты будешь приходить ко мне по утрам, готовить завтрак и говорить, как любишь меня, а я буду сидеть в одеяле и гладить своего енота. Пораженный наглостью, Бакуго молча испепеляет Тодороки взглядом — поднимать шум в кафе и привлекать к себе лишнее внимание не хочется, и салатная морда явно этим пользуется, преспокойно проглатывая последний кусок огурца и щуря свои хитрые глаза в улыбке. Подозвав официантку, он расплачивается картой, и Бакуго решает, что он заплатит и за него — в качестве моральной компенсации. Тодороки ничего не имеет против, и они также молча выходят из кафе, спускаются на первый этаж и выходят из здания. На улице уже темнеет, и стоило бы попрощаться, но Тодороки без слов тянет Бакуго в парковую зону возле торгового центра, и тот совершенно не чувствует желания сопротивляться. Дома Бакуго оказывается после трех ночи — с горящими щеками, прокушенной губой и не оставляющими его в покое мыслями о разноцветных глазах и мягкой коже, пахнущей чем-то сладким. Телефон вибрирует в кармане и он достает его, натыкаясь на новое сообщение: «Звезды с кактуса исчезли, и он выглядит скучным. Теперь нужно искать, что туда повесить.» Бакуго усмехается, глядя на экран телефона, садится перед компьютером и, несмотря на позднее время, ищет в интернете гирлянду со звездами.