Полюби меня, если сможешь

Мура рассеянно смотрела на сухой трескучий огонь, отсвечивающий оранжево-красными всполохами и освещавший зыбким светом бревенчатые стены и низкий потолок. Булатов присел рядом, протянул кружку с каким-то горячим дымящимся напитком.       — Опять? — страдальчески осведомилась Мура, поморщившись. — Бать, может, не надо?       — Надо. Пей, — строго отрезал командир. Женя тяжело вздохнула, но подчинилась. Целебный напиток, как ни странно, на этот раз оказался вовсе не горьким и скорее напоминал какой-то травяной чай, чем лекарство. Отставив опустевшую кружку, Мура тяжело выдохнула, за неимением другой опоры прислонившись к Булатову. Сердце сбоило, колотясь неровно и глухо, в ушах шумело, руки противно подрагивали, но туман в сознании немного рассеялся, да и головная боль отступила.       — Бать, ты так со мной возишься… — пробормотала, прислонившись затылком к его широкой груди. — А я тебя подвела…       — Мурашова, не говори глупостей, — одернул Булатов, осторожно заправляя ей за ухо непослушный локон. — Никого ты не подвела. Мало ли что на заданиях случается… И вообще, тебе главное сейчас поправиться, так что всю эту ерунду выбрось из головы.       — Есть, — слабо улыбнулась Мура, чувствуя его горячее учащенное дыхание в своих волосах. И все вдруг стало неважно: и собственное ужасное самочувствие, и мысли о задании, которое чуть не оказалось проваленным из-за нее, и тревожное ощущение полного одиночества в лесной глуши… Было ровное пламя, бьющееся в печи; была теплая полутемная сторожка — единственный обитаемый островок на много километров вокруг; был Булатов и его спокойный, даже убаюкивай голос — и Женя сама не заметила, как ее снова начало клонить в сон.       — Мы завтра уходим? — только успела спросить, устало прикрывая глаза.       — Ну уж нет, Мурашова, так легко ты не отделаешься, — усмехнулся командир. — Вот выздоровеешь, тогда и вернемся. И вообще, буря надвигается, слышишь? На улице действительно бушевала непогода — заунывно гудел в трубе ветер, из окон сквозило холодом, снежная крошка залепляла и без того замерзшие стекла. На затерянный в чаще домик надвигалась жестокая вьюга.

***

      — Мурашова, ты с ума сошла? А ну марш в дом! Опять заболеть захотела? Булатов, обернувшись на скрип двери, отложил на снег собранные ветки; на ходу стягивая куртку, подошел к Жене, застывшей на пороге.       — Бать, да я на минутку, просто воздухом подышать…       — В таком виде? Хоть бы накинула что-нибудь, — проворчал командир, набрасывая ей на плечи поверх футболки свой камуфляж. — Иди-иди, нечего на морозе стоять, вон какой ветрище…       — Хорошо, — машинально отозвалась Женя, не в силах оторвать взгляда от его лица, которое было так близко. И только когда командир убрал руки от ее плеч, немного очнулась, послушно шагнув в жарко натопленное помещение. Метель разыгралась не на шутку, затянувшись на несколько дней. И они, отрезанные бурей от всего остального мира, оказались заперты наедине в утопающей среди сугробов сторожке — одни в целом мире. Одни… Сейчас не было бесконечных разъездов, заданий, командировок. Не было суеты КТЦ, редких встреч на совещаниях, еще более редких совместных заданий — всей этой обыденной мишуры, внешнего, ложного шума. И сбежать сейчас было некуда — кругом снега, стылая вьюга, нескончаемый массив непроглядного леса… Бежать было некуда — от него, от себя… Это оказалось мукой и счастьем одновременно — его присутствие рядом. Присутствие, дарившее непонятное успокоение, ощущение защищенности, безопасности, тишины. И в то же время — необъяснимая терпкая горечь: смотреть на него, слышать его голос, ощущать скупую, истинно командирскую заботу… Его сухая горячая ладонь, касавшаяся ее мокрого, пылающего лба. Его руки, помогающие подняться или подававшие заботливо заваренный чай или какие-то настои. Его бодрый успокаивающий голос. Его теплые насмешливо-сдержанные улыбки… Его было слишком много в этом замкнутом мире — сейчас он сам был огромной частью этого мира. И эта близость, эта совместность, мучительные и сладостные одновременно, мешали нормально дышать. В какой-то момент, в очередной раз чувствуя прикосновение его руки к пылающему лбу, Женя почти с ужасом подумала о том моменте, когда придется вернуться. Вернуться в тот мир, где не будет ничего. Его не будет…

***

Ближе к ночи метель наконец-то утихла. Унялся снегопад, прекратились резкие порывы ветра, затих жутковатый скрип и треск качающихся деревьев.       — Ну вот и все, — пробормотал Булатов, вслушиваясь в негромко завывающий ветер. — Завтра, думаю, погода наладится, можно выдвигаться…       — Вот и все… — эхом откликнулась Мура, чувствуя в горле едкий комок. Поспешно сделала глоток уже остывшего чая; прислонилась ближе к теплому печному боку, не понимая, почему вдруг защипало глаза. Вот и все… Украденное, половинчатое, потаенное счастье себя исчерпало. Самое время очнуться, взять себя в руки, вернуться в реальность. Вот и все… … Она и сама не знала, что именно оплакивает, о чем именно плачет. Наверное, просто-напросто сдали нервы — всему есть предел. Та история с Багирой; плен у бандитов и попытка изнасилования; госпиталь; неожиданная болезнь; неизвестность и страх за командира, когда он в одиночку взялся выполнить задание, которое могло закончиться неизвестно чем… И вишенка на торте — их вынужденное заточение, пребывание бок о бок, такая забытая близость… Накрыло — кажется, именно так это называется? В темноте сухо чиркнула спичка. Мура не успела вытереть лицо, выдохнуть, усмирить неожиданные рыдания — только всхлипнула, запоздало отворачиваясь.       — Господи, Жень, что случилось? — Встревоженный голос прозвучал совсем рядом, заставляя вздрогнуть и сжаться. — Что такое? Что-то болит?       — Все… все в порядке… — пробормотала Мура, тщетно пытаясь выровнять предательски подрагивающий голос.       — А плачешь-то чего? — растерянно спросил Булатов, забыв, что хотел зажечь новую спичку.       — Не знаю, — шмыгнула носом Женя.       — Точно ничего не болит? — настороженно переспросил контр-адмирал, а в следующее мгновение теплая рука таким привычным движением легла ей на лоб. И это мягкое, почти отеческое прикосновение стало последней каплей — слезы хлынули неуправляемым бурным потоком.       — Жень… Жень, ты чего? — пробормотал Булатов, окончательно растерявшись. Мура, не в силах ничего ответить, только вновь беспомощно всхлипнула. А в следующее мгновение сильные руки крепко обхватили ее, обнимая, тесно прижимая, успокаиваще-неуклюже поглаживая по спине. Но успокоиться почему-то никак не получалось — проклятые слезы все лились и лились.       — Я… я такая дура, Бать, — невнятно, бессвязно бормотала Женя сквозь плач. — Я столько глупостей натворила… И тебя вот подвела… Если бы с тобой что-то случилось, я бы никогда… Я вообще никакой боец… Правильно мне сказали, мне бы борщи варить, а не в спецназ…       — Так, лейтенант Мурашова, отставить все эти глупости, — строго приказал командир, но этот тон, призванный отвлечь и взять себя в руки, подействовал ровно наоборот — Женя, только немного успокоившаяся, вновь разревелась.       — Ну вот видишь, — прошептала, всхлипывая, — у меня и нервы ни к черту… Какой я тогда боец…       — Хороший, Жень. Ты очень хороший боец. А нервы… Ну что ж, у всех бывает.       — Но у тебя ведь не бывает, — убежденно заявила Мура, поспешно смаргивая слезы. Контр-адмирал тихо усмехнулся, поглаживая ее по волосам.       — Откуда ты знаешь? Мура вскинула голову, как будто в темноте хотела посмотреть командиру в лицо.       — Все бывает, Жень, — негромко пробормотал Булатов, не убирая ладонь от ее спины. — У всех… И когда Мура шумно выдохнула, понемногу успокаиваясь, не смог разжать руки, отодвигаясь, разрывая объятия. Не смог — и до самого утра лежал без движения и без сна, чувствуя теплое ровное дыхание на своей шее.