Roses are Red

— Ты слишком сильно тянул за нити. Они изрезали мне шарниры. Не в духе? — я раздраженно потер запястья, с которых посыпались мельчайшие частицы серебристой пыли. — Гм, вроде того, прошу прощения, — мой собеседник отложил деревянную крестовину, которую держал до этих слов в руках, полируя податливый хрупкий материал. Честно говоря, я бы продолжил послушно молчать дальше, как умный мальчик, но очень уж сильно свербит раздражение в горле, отдаваясь неприятным покалывающим резонансом в висок. Высказаться — некому, а вот он попался мне под руку совершенно случайно, но от того не менее удачно. Поправляя очки на своем крючковатом носу, он становится похожим на орлана. В профиль. Потому как в анфас — ну чистый прокурор в зале суда. Сразу подсекает на ходу, не давая оправдаться. Взгляд у него что надо. Как сейчас, показывающий, что ему не до разговора, но он всё равно будет слушать. Он всегда слушает, я знаю. И нервно одергивает воротник красной рубашки. — Они треснули? — в его глазах можно прочесть тень сожаления, которая быстро сменилась нарастающим раздражением. — Похоже на то. Я займусь, не кипятись, — я усмехаюсь. — Неужели научился пользоваться инструментом? — иронично изогнутая в серп бровь. — Ага. Скрепкой. С легким треском качаю головой. Шарниры совсем немного заклинило. Этим тоже стоит заняться. Почему же я в таком плачевном состоянии, спросите вы? А я вам отвечу. Дело совсем не в том, что я нахожусь тут так уж долго и мой каркас из легкого алюминия начинает ржаветь. Как выяснилось — фарфор очень хрупкая вещь. Не учтя это, пару раз я разбивал себе конечности и один раз чуть не лишился туловища, попавшись в когти замечательной мурлыкающей дамы с нежным именем — Мими. На деле она оказалась весьма груба и бесцеремонна, так что, увы, своего плаща я лишился в считанные секунды. Но, тем временем, моего собеседника вполне устроило моё заявление о своей самостоятельности, и он вновь откинулся на спинку кресла, прислушиваясь к потрескивающему огню в камине. На сей взгляд уставшей рабочей лошадки я аж скептично хмыкнул. Устал он, бедненький, оттого и дернул меня чуть ли не под самый карниз миниатюрного занавеса. Что по итогу? Шарниры на запястьях жалобно запротестовали против такого обращения, и, не выдержав грубости, пламенно издохли. Я сел, скрестив ноги, зная, что в скором времени они затекут от такой позы и я начну припадать на одну из них. Это одна из моих проблем, которую я не в силах решить. Удобство и боль так сильно граничат друг с другом. Эти мысли я резко обрываю. Нога не может затечь, если по жилам в ней не бежит кровь. От такой мысли у меня разом испортился настрой на язвительность и даже некоторую игривость. Осталась лишь чёрная усталость и похожее раздражение, которое сейчас испытывает мой любезный друг. Иногда остаётся лишь один вопрос. Почему именно я? Да хрен его знает. Пальцы уже машинально находят скрепку, конец которой я смог выпилить под нужную мне острую форму. Придать ей очертания звёздочки. Ведь, как говорится, хочешь сделать что-то хорошо — сделай это сам, а я должен знать, что смогу себя починить в чрезвычайной ситуации, если на то пошло. Грациозная и изящная кисть руки падает мне на колени, стоит лишь пару раз повернуть импровизированную отвертку против часовой стрелки. Такой прочный механизм так легко уничтожается, забавно. Тяжесть металла в моей оставшейся руке напоминает мне легкую тяжесть рукоятки моего любимого ножа. Отец когда-то подарил на день рождения. Кажется, на двадцать первый. Я давно хотел приобрести себе такую штуку. Увесистая, красивая и грозная, она стала бы отличным дополнением интерьера или же инструментом для поднятия моего самолюбия и чувства собственной важности, удобно ложась в руку и как бы становясь её продолжением. Рукоять из собачьей кости, молочного цвета, отполированная и до блеска натертая лаком. Поперек неё проходила надпись серебряными буквами — «Finis coronat opus». Конец венчает дело. Была у меня такая мечта — стать врачом. Желательно, хирургом. Держать в руке скальпель, уверенно находя в совершенном теле любой изъян и с лёгкостью его удалять. Не хватило баллов экзамена при поступлении, так что на мечте пришлось поставить крест и засунуть все справочники по анатомии и медицине себе в… Верхний ящик рабочего стола. Несмотря на это, мечта испарилась, а пристрастие и трепетная любовь к латыни никуда не делись. Своей непонятностью она с лёгкостью могла соревноваться с тем же треклятым французским, который я был вынужден изучать в школе и, вы не поверите, по которому у меня стояла твёрдая «четыре». Сейчас же, держа в руке скрепку и чувствуя её тяжесть, я чувствую тяжесть рукояти своего любимого ножа. И я чувствую желание, нет, просто необходимость, вспороть себе вены лезвием этого самого ножа. Острую нужду почувствовать невыносимую боль, ползущей змеёй продирающуюся сквозь кожу и мышцы, почувствовать стекающую по руке кровь, лихорадку, ощутить вкус и аромат собственных слёз и услышать собственные рыдания от скручивающей боли. О, я бы многое отдал за терпкий привкус металла во рту. Если бы я только мог сейчас хоть что-то ощущать. Но вместо крови из царапины будет пластами слезать чертов фарфор и в воздухе будет стоять отвратительный меловый запах. Меловая пудра забьется под ногти и осядет там раздражающим, сводящим с ума, налётом. Куклы не плачут. Зато вот голосовые связки у них — будь здоров. Я мог бы наораться всласть, я мог бы выматерить всю несправедливость этой жизни, пройтись по каждой вещи, которая меня так раздражает, и которую я так ненавижу в этом фальшиво-пастельном мирке. Тихий вздох со стороны камина заставляет меня вынырнуть из своего излюбленного самобичевания и уже ставшей такой родной рефлексии. Он щурит свои карие кошачьи глаза и встаёт. Лишь чтобы подбросить ещё одно сухое полено в огонь. Достает из серванта крепкий коньяк и пьёт прямо из бутылки. Видно, как ходит взад-вперёд треугольник его кадыка при каждом глотке. Отвратительное пойло. Но иногда мне интересно, что таит под собой его наглухо застегнутая одежда. Живое тело, наполненное здоровьем и жизнью? Которое не имеет болезненный оттенок кожи, как, например, его лицо при сильнейшей головной боли. Настоящие, я имею в виду, нормальные, кости, которые могут ломаться и трескаться, которые, чёрт подери, долбанный кальций и коллаген, а не хрупкая основа каркаса. Иногда меня прямо подбивает спросить у него об этом напрямую. Милый, а нет ли у тебя под рукавами парочки шарниров и скрипящих креплений? На самом ли деле твои глаза — красивое цветное стекло и в самом ли деле твоя кровь не настолько фальшива, как моё тело в данный момент? Состоит ли она только, всю твою родню через колено, из спирта или она имеет нормальный тёмно-красный цвет? Я серьёзно, хватит пить. — Я бы советовал тебе быть аккуратнее, когда ты маринуешь себя коньяком и сидишь так близко к огню, — тихо замечаю я. — Я бы советовал тебе заткнуться и продолжить пилить взглядом свою коленку, — прилетело мне недовольное в ответ. — Ага, я ищу твой артрит, а то ты потерял. В ответ разъяренный взгляд глубоких карих глаз. — Не смотри на меня, словно ты удав у клетки кролика. Тридцать четыре — не приговор, — снова усмешка. Мой собеседник обиженно отвернулся, залпом допив коньяк в пару глотков. Ну вот, завтра он снова будет не в духе, так как у него будет болеть голова и вся жизнь покажется ему беспросветной задницей. Честно, иногда меня даже зависть берёт. А то и злорадство. Но это в зависимости от того, на какие дыбы встанет мой зловредный характер, а он у меня, признаю, не сахар. Щелчок оповещает меня о том, что шарнир я всё же перетянул, и тот теперь откажется работать. Тихо чертыхнувшись, начинаю работу с самого начала. Однако, такая рутина даёт некую призрачную стабильность и не сводит меня с ума совсем уж окончательно. Иначе бы я этого алкоголика не вытерпел, это же ужас какой-то, честное слово. Проверить, что же там иногда постукивает в груди, я так и не смог, так как этот уникум внезапно залил огонь из небольшого железного тазика, лишив меня и без того малого количества света. Шорох его одежды, пронесшийся шлейф одеколона. Крыжовник и горечь шалфея. Я не разбираюсь во всех тонкостях запахов, поэтому, когда задал ему такой вопрос, был встречен трехчасовой тирадой о крутости этого аромата и о том, что он стоит целое состояние. Но зато тогда мой собеседник выглядел действительно увлечённым и заинтересованным, а не вот этим унылым приведением в кресле. Я дожидаюсь скрипа кровати и тихонько подаю голос: — Спокойной ночи. Недолгая тишина. Но ответа я всё же дождался: — Добрых снов. Дебил. Как будто мне что-то может присниться. Однако, этот маленький ритуал перед сном заставил меня успокоиться окончательно, в который раз приняв безвыходность и шаткость своего положения. Занавес падает. До какого-то времени.