Крылья

Мы – как вода в море, Кровь в жилах, Боль в сердце, Нож в спину. Двое – как крылья, Сон в руку, Миг счастья, Жизнь в муках. Агата Кристи. Сердцебиение Я родился на севере, Чтобы дольше оставался цел. У меня нет друзей, Чтобы никто не смог сбить прицел. Море расступилось передо мной, Не выдержав жара огня И все стрелки внутри зашкаливали При первых проблесках дня. Я не мог оторвать глаз от тебя. Я родился со стертой памятью, Моя родина где-то вдали. Я помню, как учился ходить, Чтобы не слишком касаться земли; Я ушел в пустыню, Где каждый камень помнит твой след, Но я не мог бы упустить тебя, Как я не мог бы не увидеть рассвет. Я не могу оторвать глаз от тебя. Аквариум. Не могу оторвать глаз от тебя

             ...стоял, как дурак, перед дверями Ледяной крепости Дракулы, которые глумливо отказывались распахиваться, хотя – необъяснимая уверенность – обыкновенно вход в замок был гостеприимен, будто мышеловка. Гэбриэлю было нужно внутрь до того сильно, что ломило кости и нутро выворачивало, так что он всерьез начал подумывать о том, чтобы применить силу. Впрочем – он прекрасно сознавал это – сила бы здесь не помогла. Требовалось задействовать хитроумие, однако голова казалась набитой шерстью и отказывалась соображать.       Протянув руку вперед, Ван Хельсинг прижался ладонью к обледеневшему металлу и бездумно погладил его кончиками пальцев. Спустя пару мгновений двери неожиданно поддались – непривычно медленно, будто бы сомневаясь. Или кокетничая. Хорошо бы вспомнить, каков план, в противном случае происходящее рискует пойти по стезе готического романа.       Решительно прогнав из мыслей неуместное сравнение, Гэбриэль толкнул плечом створку и, размашисто шагая, устремился туда, где его, видимо, уже ждали. В отличие от книжных героев и вампирских дверей вкупе с их хозяевами он хорошо помнил свой долг и ясно сознавал цель. А то, что Гэбриэля ощутимо лихорадило, объяснялось близящимся полнолунием.       В сравнении с по-своему уютным замком Франкенштейна логово Дракулы напоминало красивый склеп. Огромный, насквозь промерзший склеп. Обилие чаш с магическим пламенем лишь усугубляло это впечатление – и схожесть происходящего с романом. Ван Хельсинг неоднократно успел пожалеть, что в свое время соблазнился светской литературой и теперь ему в голову лезли неподобающие ассоциации. Любопытно, Дракула тоже почитывает на досуге «Удольфские тайны»? Или сам Люцифер? В пятнадцатом веке просто не могли соорудить подобное даже с помощью колдовства – воображения бы не хватило.       – Пришел, – раздался сверху знакомый голос.       Не успел Ван Хельсинг задрать голову, как Дракула возник прямо перед ним и вкрадчиво, без привычного напора продолжил:       – Ты всегда приходишь, а я всегда чувствую, как ты приближаешься... В яви ли, во сне ли. Я не могу призвать и покорить тебя, ты желаешь этого сам. Но забываешь все наши пригрезившиеся свидания, я прав? Прав… Я чуял тебя от самого моря, твое сердце тогда не билось ровно, о нет. Видишь ли, мы связаны. Пока я жив – хоть так – мы связаны. И какой же опасной глупостью было связаться с тобой, мой прекрасный... Что ж, Гэбриэль, предчувствую, сегодняшняя встреча станет последней. К облегчению для тебя и твоей бедной головы. Наша история должна закончиться, совсем закончиться. Единственно возможным образом. Наяву я, быть может, не сдержусь и буду искушать, обещать и молить, но это ничего не изменит, я знаю. Ничего… Ладно, хватит. Идем.       – Куда?       Ван Хельсинг, мягко говоря, был в недоумении. Дракула всегда нес околесицу, но это… Они что же, видят общие сны, стоило пересечь Адриатику, а он потом забывает? Что именно забывает, почему? Почему он приходит сюда вновь? Слушать рассказы о прошлом? И что значит «мы связаны» и «все закончится»? Вампир так уверен в своей победе? Тогда почему он полон некой мрачной решимости и оставил свою театральность? О чем собрался умолять? Неужто о милосердии? Дракула вызывал у Ван Хельсинга запутанный клубок противоречивых чувств, но милосердие среди них совершенно точно не значилось.       – Увидишь.       Не сказать, что против воли, а, скорее, ведомый любопытством и будто бы привычкой тела, Ван Хельсинг последовал за хозяином. События продолжали казаться ему фантасмагорией, но с одним существенным отличием: ничего, похожего на сладострастный страх, Гэбриэль не испытывал. По спине не бежали мурашки, как бывало каждый раз наяву, стоило встретить Дракулу. Дракулу или… Влада?.. Впрочем, неважно. Прошлое должно оставаться прошлым. Но тогда что ведёт его, как на привязи, по длинным полутемным коридорам, по скользким старым ступеням? Ведёт за опасным, извращённым, несчастным созданием, лишь внешне похожим на человека? Откуда уверенность, что и мужской привлекательный облик, и жуткий образ крылатого упыря – лишь различные сосуды для огня? Или для электричества… Но отчего эта душа стала молнией, а не светом, Гэбриэль не знал. И что за странные мысли о свете, где вампир – и где свет. «Свет солнца, льющийся на траву в яблоневом саду…» Гэбриэль удивился этой чуждой, но явно не чужой мысли: яркий образ сада так и встал перед мысленным взором. Был ли он воспоминанием? О чем-то важном… Нет – о ком-то. У Ван Хельсинга защемило в груди и он неожиданно вышел из себя. Черт бы побрал Дракулу с его проклятой крепостью! Впрочем, уже побрал. Четыреста лет как.       Резво нагнав то ли графа, то ли князя – путаница в титулах также стала раздражать – Гэбриэль схватил его за плечо. Дракула остановился, но руку не сбросил, а Гэбриэль не спешил ее убирать. Его безразличие оказалось хрупким: хватило малости, чтобы оно осыпалось острыми осколками, обнажив нечто живое. И от слов Дракулы начало кровоточить, словно тот безжалостно касался открывшейся раны.       – Твои руки разучились ласкать что-либо, кроме оружия, радость моя. Где твои крылья, которые мне так нравились? Впрочем, прежний, ты бы мне не позволил ничего из того, что у нас было. Ты бы и нынешний наяву мне подобного не позволил. Самое большее, на что я мог бы...       – Нет у меня никаких крыльев, – перебил Ван Хельсинг, поспешно переводя разговор. – Я...       – Ну, разумеется, – не дал ему договорить Дракула, глаза которого блестели ярче обычного, хотя Гэбриэль этого не мог видеть. – Ты родился в Нижних землях и стал монахом-францисканцем, битвы древности снятся тебе просто так, а Иисус – плотник из Назарета. К слову, – граф оживился, – ты, как человек, моложе меня. Значит ли это, что ранее, в год моего рождения, ты ещё был в фаворе наверху? Если верить еретическим источникам, архангел Гэбриэль на досуге занимался тем, что пристраивал в новые тела старые души. Или новорожденные воплощал, не суть. Думаю, далеко не всем везло удостоиться его внимания, но...       Ван Хельсинг усмехнулся.       – Мир развалится, если не будет вращаться вокруг твоей персоны, не так ли? Будь твои фантазии правдой, я бы лично проследил за такой беспокойной душой, как твоя.       – Может, ты и проследил? – лукаво отозвался Дракула и вдруг, в своей дурной вампирской манере, исчез, чтобы оказался лицом к лицу с Гэбриэлем.       Было очевидно, что должно случиться далее, однако Дракула медлил. Что-то волновало его, почти неуловимо, туманило взгляд. Оставайся Влад человеком, дышал бы тяжело, неровно.       – Крылья, говоришь? – с удивившей его самого отчаянной нежностью прошептал Гэбриэль.       Влад судорожно сглотнул, опустил и вновь поднял ресницы. Дракуле были без надобности вампирские штучки, он с рождения наделен – все та же необъяснимая уверенность – природным магнетизмом.       Ван Хельсингу не нужно было прошлое, чтобы чувствовать, как превышающая франкенштейновские разряды сила бросает их навстречу друг другу. Какой-то частью себя он ещё пытался сдержаться, думать о коварстве монстров и том, что ему должно испытывать отвращение, но подлое тело уже вспомнило сладость поражения.       Оттягивая неизбежное, Ван Хельсинг снял шляпу и отбросил ее в сторону. Может, Дракула прав, и он умеет обращаться лишь с оружием. Может, за горло не хватают, прежде чем поцеловать. Может, целуют иначе. Не сжимают требовательно в объятьях, не стонут столь откровенно, не…       – Гэбриэль… – являясь вампиром, Дракула не мог задыхаться, не мог терять голову, и все же его голос прерывался от неподдельного, ненасытного вожделения. – Да погоди же ты, не здесь… Такой горячий, такой...       У Ван Хельсинга болели губы. И он уже ничего не соображал. Близкое присутствие Дракулы, его голод ударили в голову, как выпитая залпом бутылка абсента. Было так жарко. Так много одежды на них обоих. Он бы сейчас позволил что угодно и где угодно – хоть на грязном полу, хоть у заиндевевшей стены. И это должно было пугать, но не пугало ни капли. Гэбриэль смутно сознавал, что ему давно нечего терять и нечего стыдиться.       Оказавшись за спиной Ван Хельсинга, Дракула обхватил его за пояс; затем склонился к уху и шепнул:       – Я безумно тебя ревную. Ты изменился, Гэбриэль. Эта… шляпа… Ты более не походишь на рыцаря-монаха, скорее на героя какого-нибудь…       – ...романа? – подсказал Ван Хельсинг, закрывая глаза и улыбаясь. – Он угадал – Дракула тоже читал современные побасенки. Впрочем, книги – единственное окно в большой мир для бывшего господаря Валахии… Счастье, что Влад не сошел с ума от многовекового заточения. Не совсем сошел... Мысль отдавала горечью и Гэбриэль поспешил отогнать ее. Поспешил спрятаться от смутного чувства вины за шуткой. – И какого же? «Эликсиров дьявола»?       – Ну нет. «На голове черная глянцевaя шляпа, отделанная золотым позументом...» Такому герою полагается лучший конь и лучшая девушка. Вот только эта девушка убегает от порочного чувства к брату столь же рьяно, как и наш герой – от своего прошлого.       – Но я – не он. И добровольно лишился шляпы ради ревнивого врага. С которым, кажется, у меня осталось одно незаконченное дело. Нет?       Хмыкнув, Дракула взмыл вместе с ним вверх. Это было бы захватывающим опытом, не успей Гэбриэль прежде изрядно устать от воздушных кульбитов, поэтому непродолжительность перемещения его порадовала. Отперев ближайшую дверь, Дракула сделал приглашающий жест. «Дамы вперёд?» – поднял бровь Ван Хельсинг, но покорился, безрассудно шагнув в полный чернильной тьмы проем.       В глаза ему ударил свет, заставив зажмуриться от неожиданности. Всё ещё щурясь, Гэбриэль чувствовал на своем лице лёгкий, теплый ветерок, полный непривычных запахов – прогретая солнцем земля, сочная трава и цветущие кусты жасмина.       Потрясённо выдохнув, Ван Хельсинг обернулся к Дракуле, неподвижно стоявшему неподалеку с нечитаемым выражением лица.       – Не думал, что вампиры… могут такое.       Дракула отмахнулся:       – Да нет, это твое. Я просто помог.       Гэбриэль ещё раз обвел взглядом донельзя реалистичную иллюзию.       – Возможно, именно так я и представляю себе рай.       – Возможно, – отчего-то сухо ответил тот, кому в этом саду была отведена роль змия. Он даже имел похожий запах, запах упавшей звёзды, то есть камня, аэролита.       Гэбриэль сделал шаг навстречу. И ещё один. Дракула, беззвучно вздохнув, взял левую руку Ван Хельсинга, поднес ее к своему лицу и поцеловал пальцы. Влажно, неторопливо скользнул языком между указательным и средним…       – Ты что творишь? – севшим голосом поинтересовался Гэбриэль, ошалевший не столь от того, что именно себе позволяет Дракула, сколь от того, что руку ему вырывать совершенно не хочется. Видимо, подобное случалось с ним не впервые, далеко не впервые. А, может, и правда, они когда-то… Краска бросилась в лицо. И Дракула, разумеется, заметил это. Его глаза вспыхнули, будто разгорающиеся угли.       – Каждый раз – как первый, о да. Иногда… иногда мне становилось интересно, насколько хватило бы твоей стыдливости, лишись твои, гм, подвиги забвения. – Влад прервался, перевернул чужую руку ладонью вверх, задумчиво провел пальцем по линии жизни. – Я полюбил твои руки с той нашей первой встречи… – он издал смешок, – в трансильванском хлеву… Вряд ли ты помнишь… то есть вряд ли бы вспомнил такие подробности, даже если бы вспомнил все. А я вот помню твои руки, когда ты не мог распутать узел чембура.       – Я наивно полагал, что среди влахов нет ни сероглазых, – Ван Хельсинг, смущенный и взволнованный словами Дракулы, поспешно отнял руку и принялся сдирать с себя одежду, роняя ее на траву, – ни болтунов. Ошибался. Фатально.       – Куда уж фатальней, – согласился с ним сероглазый болтун.       И без дальнейших разговоров повалил на землю, под старую яблоню.       Ван Хельсинг замер под Дракулой, всё ещё одетым. Медленно облизал пересохшие губы. Сердце колотилось в висках. Под лопаткой что-то мешалось, царапало голую спину, но он не обращал на такие мелочи внимания; в затуманенном страстью мозгу проносился бессвязный вздор про охотника и добычу: кто из них двоих был охотником? И не все ли равно? Гэбриэлю не нужно было помнить, чтобы знать: он никого за прошедшие четыреста лет не подпускал к себе настолько близко. И никогда ни под кого не ложился столь охотно. Если Влад не врал, в прежние времена – даже под него. Хотя, наверное, врал.       Дракула снова медлил, как и перед поцелуем. Будучи уверенным, что это их последний раз, он не мог налюбоваться, он хотел запомнить и унести с собой в ад воспоминание о каре-зеленых, подернутых дымкой желания глазах; об изумительно очерченных устах, между которыми влажно блестела полоска зубов; о гибком стане, о сильных стройных ногах, раздвинутых для него равно с вызовом и покорностью. Гэбриэль кружил Дракуле голову поразительным сочетанием мужественности и очарования, прямоты и скрытности, застенчивости и бесстыдства, святости и порочности, верности и… неважно. До исступления хотелось обладать этим телом и этой душой. Пусть даже цена и непомерно высока.       Словно прочитав мысли Дракулы, Ван Хельсинг вдруг выгнул шею и тоном, от которого холодная кровь вампира вскипела в жилах, предложил:       – Кусай.       Влад не заставил себя уговаривать. Они оба знали, что уступают взаимной жажде, и что последствий не будет. Если не считать последствиями звериную тоску, выворачивающую внутренности Дракулы после каждой подобной грёзы, и нестерпимый зуд в месте, где прежде красовался тот самый шрам. Но он один во всем виноват. Что имеем – не храним, потерявши – плачем… Иной раз Влад говорил себе, что преданность, клятвы и даже страсть – тленны, они не могут быть сильнее судьбы: их с Ван Хельсингом путям предначертано разойтись. Да и не сходились они никогда, не сливались в одну реку. Ангел или человек, Гэбриэль принадлежит лишь Богу. И Дракула проклинал Бога.       Стон, сорвавшись с истерзанных губ Гэбриэля, запутался высоко в ветвях. Ван Хельсинг подался вперёд, обхватывая бедра любовника ногами и привлекая к себе. Одежда Дракулы исчезла – это и впрямь был сон. Но, судя по тому, каким восторгом откликнулось тело на ничем не облегчённое проникновение – не первый сон и схожий с явью.       От этой мысли Гэбриэля скрутило спазмом удовольствия; он запустил пальцы в черные жесткие волосы, притягивая голову Дракулы ближе, и лихорадочно впился в его губы, чтобы не кричать, не просить. Быстро сдался. Слишком быстро. И как же хорошо… До того хорошо, что Гэбриэль даже не помышлял ласкать себя, лишь подавался навстречу чужим движениям, чьи темп и ритм были преступно идеальны.       Достигнув пика наслаждения, Ван Хельсинг укусил раскрасневшегося и взмокшего от пота Дракулу в плечо – и сквозь звон в ушах, будто издалека, услышал его протяжный стон. Ощутив, что в него изливаются, Гэбриэль сорвался и сильнее сжал зубы. На языке стало солоно от чужой крови. Удовольствие все длилось и длилось, волнами дрожи сотрясая тело.       – Ну, что я говорил о подвигах, – слегка задыхаясь, произнес Дракула, нашедший в себе наконец силы сперва приподняться на локтях, а затем и слезть с любовника.       Неправильность происходящего пробилась к сознанию Ван Хельсинга сквозь негу и смущение, вызванное сомнительной похвалой.       – Ты… дышишь? – наконец понял он.       – Да. А, ты ведь не помнишь… В этой реальности дышу, во время нашей близости.       Заинтригованный, Гэбриэль протянул руку и приложил ладонь к бледной груди. Невероятно, но он ощутил редкие, мерные удары. Для того, чье сердце не билось вовсе, сейчас оно трепыхалось пойманной птицей.       – Поразительно! И странно.       – С тобой всегда все странно, – проворчал Влад.       После чего прижался губами к следу собственного укуса на шее Ван Хельсинга, и момент для изысканий был упущен.       Дождавшись, когда Дракула устанет забавляться с его многострадальной шеей, Гэбриэль поймал его за подбородок, заставляя взглянуть себе в глаза, и тихо спросил:       – Ты сказал, я изменился. Каким я был?       – А каков ты сейчас? – уголки рта Дракулы слегка дрогнули, но он так и не улыбнулся. – Великий Ван Хельсинг, чуждый полумер и своевольный охотник на чудовищ, любитель риска, дерзкий остроумец, покоритель сердец – или одиночка без прошлого? А был ты… – ответ, последовавший после крошечной заминки, вряд ли стоило считать искренним: – ...добрым монахом. И отважным рыцарем.       – Почему мы не можем поговорить так наяву?       Дракула дёрнул плечом.       – Не знаю. Ты на меня набрасываешься. – Усмешка искривила тонкие, яркие после их утех и оттого до неприличия соблазнительно выглядящие губы. – Давно прошли те времена, когда ты, потупив безгрешный взор, выслушивал от меня всяческие глупости. Нынче – сразу кол в сердце. Я бы ещё понял, если бы не колом, и не в сердце, а…       Гэбриэль, не став разочаровывать собеседника, закрыл его рот поцелуем. Достаточно жгучим для любителя риска и покорителя сердец. Он не мог знать, изменился ли Влад, но желал обрести это знание. И собирался спросить, как. Позже. Прямо сейчас он намеревался дать выход той дикой животной страсти, в которой его так упорно обвиняли.       Но, подмяв Дракулу под себя, Гэбриэль полной грудью вдохнул запах разгоряченного, живого тела, к которому примешивался едва уловимый аромат раздавленной травы, и передумал. Поцеловал темный затылок; несильно прикусил выступающий позвонок, обвел его кончиком языка. Провел влажную дорожку вниз, до расселины меж крепких бледных ягодиц. Влад ощутимо вздрогнул, но и только. Гордый даже сейчас… Не покажет, какой трепет испытывает. Вот непринужденно прогнуться в пояснице, милостиво дозволяя ублажать себя – это пожалуйста. Коротко усмехнувшись, Ван Хельсинг продолжил – в надежде, что преуспевает.       Вскоре вход в тело любовника стал мокрым от слюны и готовым к тому, чего Ван Хельсинг настолько отчаянно вожделел, что пытался размышлять о предмете, охлаждающим его пыл.       Он думал о предке Анны, о ее семейном предании. Было или оно правдой? Дал ли Дьявол своему приспешнику крылья? И до каких пределов простиралась свобода, даруемая их обладателю? До Западных Карпат? До Адриатики? Даже если и так, Дракула должен был чувствовать себя узником. Не-жизнь вампира ничуть не похожа на романтические книжки про теневую элиту земного мира, скорее – на местные верования, в которых вурдалаки и оборотни – это несчастные, чье существование приносит страдания как окружающим, так и им самим. Просвещенные современники Гэбриэля не верили в ад или рай, они верили, что живут в чистилище, и скрашивали будни по мере сил – кто исследованиями, кто сочинительством, кто стремлением к мировому господству. Ватикан во многом не лучше. Но зло, о котором патетично твердили Ван Хельсингу церковники, он истреблял потому, что кто-то же должен этим заниматься. Тот, кто это умеет. Или рождён для этого. Гэбриэль тогда ответил Анне, что, возможно, следует своему призванию. Получал ли он удовольствие, убивая? Нет. Охота, помимо бытовых неудобств, приносила удовлетворение, но, убивая других, Ван Хельсинг убивал часть себя. Вера? Быть может, он верил прежде. Нынче же осенить себя крестом стало не более, чем ритуалом. «Requiescat in pace» – хорошо бы это было правдой. Они все заслужили покой. Девятнадцатый век – век божества, имя которому Разум. Ему и поклоняется большинство, даже Карл. Но сила, заставляющая крест в руках вампира гореть, исходит от Бога. Либо она – неизученный пока закон природы. Невелика разница, раз это работает. Габриэль гнал от себя предательские мысли о том, что нет добра или зла, что это лишь оправдание борьбе за выживание. Они или мы. Но ведь он сам не был человеком, не мог быть. Люди столько не живут. Может ли чудовище, избрав служение людям, стать своим? Должно ли попытаться? А если он все же человек, то отчего решил, что чувствует зло? И что есть зло – враждебность к человеческому роду? Иногда Ван Хельсингу казалось, что он просто позволяет Ордену решать за себя. Но это не означало, что место кукловода должен занять Дракула.       – Хватит, – вдруг рыкнул тот, возвращая Гэбриэля на землю, но вряд ли с небес. Скорее – спасая из собственной преисподней. – Довольно! Давай уже…       Ван Хельсинг невесомо коснулся поцелуем мраморного полушария. Любопытно, при жизни Влад был смуглым? Наверняка жарким, как пряные валашские ночи.       – Оседлай меня, княже, – сказал он. И не узнал своего голоса.       Дракула резко, с присвистом, втянул ноздрями воздух. Он был до боли живым сейчас. Живым, молодым. Свободным. Так легко было представить то, чего не могло быть. Потому что не могло быть никогда. Может, это просто сон и никакой мистики? Или морок, наведенный вампиром, чтобы посеять сомнения, вызвать жалость к тому, кто ее не заслуживает? Но Гэбриэль не испытывал ни жалости, ни сомнений, когда смотрел на любовника. Сейчас это было как смотреть на солнце. Как выйти на солнечный свет после многовекового блуждания впотьмах.       – Нам обоим будет тяжело, – глухо проговорил Влад. На его губах заиграла улыбка, от которой последние мысли покинули голову Ван Хельсинга без надежды на скорое возвращение. – Но ты ведь любишь, когда… остро.       Не медля более, он устроился на бедрах Гэбриэля и, глядя тому прямо в глаза, наощупь направил его напряженную плоть в себя. Ван Хельсинг задохнулся. Слишком тесно, горячо… Но… Если бы только адские мучения могли быть такими. Не помня себя, он вскинул бедра вверх, пронзая желанное тело. Дракула вскрикнул и тотчас выругался.       – Пожалеешь. Норовистый фризский жеребец...       Габриэль шкодливо ухмыльнулся.       – Брось, я тебя щажу.       – Умолкни, – велел Влад, но не сдержал ответной усмешки.       А затем, плавно подавшись вверх, опустился снова. И снова. Смоляные пряди танцевали на его лице; на высоком лбу выступила испарина. Габриэль жадно погладил безволосую, влажную от пота грудь; чувствительно царапнул короткими ногтями чужие соски. Коротко застонав, Дракула зажмурился и сжался, заставив Ван Хельсинга охнуть от избытка ощущений.       Придерживая Влада за бедра, Гэбриэль дал себе волю. Он буквально подбрасывал любовника, и эта бешеная скачка приносила невыразимое наслаждение обоим. До тех пор, пока Ван Хельсинг не пожелал большего и, внезапно перекатившись вместе с Дракулой, стиснул его в железных объятьях.       Едва переведя дыхание, Гэбриэль принялся безудержно вбиваться в того, чьих стонов сейчас желал больше жизни. Но чертов упрямец лишь приоткрывал рот, протяжно вздыхая от каждого толчка. Тогда, ведомый самим дьяволом, должно быть, Гэбриэль сместился ниже и, продолжая двигаться в теле любовника, обхватил его мужское достоинство губами. Дракула, против ожиданий, не издал возглас изумления, но маневр Ван Хельсинга все же был вознагражден звуками, которых тот так жаждал.       Однако кончил Влад молча – вцепившись Гэбриэлю в волосы и вдвинувшись в горло так, что на глазах выступили слезы. Давясь густым семенем, Ван Хельсинг не сознавал, на каком он свете. Но, покорно проглотив все, что ему соблаговолили дать, тщательно облизал опадающую плоть и лишь затем позаботился о себе, глядя на блаженно прикрывшего веки любовника.       Выйдя из подобия транса, Дракула растянулся на траве, закинув руки за голову. Гэбриэль не мог оторвать глаз от этого воплощения неги. Он бы хотел щедро разукрасить безупречное тело Влада своими отметинами. И никогда не забывать, как оставил их.       – А знаешь, Ван Хельсинг, если бы все сложилось иначе, я бы напоследок закрутил роман с тобой, – со вселенской тоской и нарочитой беспечностью признался бывший господарь Валахии. – А что? Купил бы особняк в Париже – говорят, там красиво.       – На любителя. И я разбил шестисотлетнюю розу Нотр-Дама, – повинился Гэбриэль, пребывая в полной растерянности от подобных откровений.       Случалось, женщины говорили, что он великолепен в постели. Или молчали, красноречиво сверкая глазами. Но в Париж его никто ещё не звал. Кроме, разве что, мистера Хайда.       Но Влад, увлекшись, продолжал:       – Ты только представь: тебе неизвестно, кто такой граф Дракула на самом деле. Я заманиваю тебя в свой замок, со вкусом запугиваю… Пытаюсь запугивать, по крайней мере. Затем уезжаю в Европу, оставив невест с тобой забавляться. Разумеется, вскоре ты освобождаешься, обо всем догадавшись, и стремишься меня поймать и убить. Но ты растягиваешь удовольствие, и мы кружим друг вокруг друга, постепенно сближаясь… Цивилизованно общаемся, пьем кофе со сливками… Ты пьешь.       Ван Хельсинг, наконец, отмер и изрёк:       – История хороша. Не думал податься в писатели? Мир бы много приобрел. Скажи… – он запнулся, но все же назвал имя, оседавшее яблочной сладостью и полынной горечью на языке, – ...скажи, Влад – каким был ты?       Повернувшись на бок и подперев голову рукой, Дракула какое-то время смотрел на него. Спокойно и тепло, но от этого взгляда Гэбриэлю хотелось кричать. Влад Дракула был как… как шиповник. Как прыжок в горную речку. Как выстрел под сводами храма. Как неизбежность, которую князь так ненавидел, что боролся с ней даже после своей смерти.       Солнце клонилось к закату. Пели несуществующие птицы. Дурманяще благоухал жасмин.       – Провинциальным правителем. Гордым. Жестоким. Мы все тогда, знаешь ли, не умели проигрывать. Потому что у нас не было парижских кофеен и цветущих каштанов, только… яблоневые сады, которые стоило защищать любой ценой. Пожалуй, все, что тебе действительно стоит знать о нашем прошлом, – после долгой паузы прибавил Дракула, – так это то, что не было в моих жизнях никого разрушительней. И, – он невесело усмехнулся, – прекрасней.       С этими словами Влад накрыл рот Габриэля своим, прощаясь – и позволяя их яблоневому раю бесследно исчезнуть. Непривычно мягкое прикосновение обожгло сильней, чем прежние, страстные и жадные.       Ван Хельсинг, разумеется, по пробуждении ничего не смог вспомнить, как бывало и прежде. И весь день непонятно, томительно ныли губы и, отчего-то, – сердце. А затем ему приснились сера и пламя с неба, и гибнущие города, и гаснущие звёзды, и сероглазая смерть. И этот сон он не забыл.       Слово Божие гласило: Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, за вину отцов наказывающий детей до третьего и четвёртого рода. Но прошли века, Бог возлюбил мир и послал Сына Своего, и Слово Божие стало: кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь. Однако военачальники небесных сил были созданы для сражений и, однажды сойдя на землю во плоти, уязвимый и бескрылый, познал Гэбриэль, что любовь это не победный марш, это холод и сломленность, и страх. В любви нет страха, твердил он себе, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение; боящийся несовершен в любви.       «Не бойся, Гэбриэль, – услышит он вскоре того, кто наяву надеялся до последнего. – Не бойся. Я верну тебе твою жизнь, твою память».       Ведомый ядом сомнения, безумием оборотня и призраком застарелой боли, Ван Хельсинг выберет забвение. Ему останется сорок шесть лет, чтобы передумать. И, отринув страх, взлететь.