Крылья

Не хочу другой судьбы, Где есть не я, где есть не ты. Благодарю сейчас и здесь За всё, что нет и всё, что есть. Агата Кристи. Сердцебиение ...Где жизнь и смерть породят любовь, Где я, возможно, воскресну вновь, Где переплавится смерть на боль В смешении воль. Канцлер Ги. Maman Bridgitte

             Охотник увидел на вспененной булыжниками площади волнистый рассветный луч и оглянулся. За его спиной вставало солнце, ярко-лиловое на кромках раскрашенных облаков и почти белое над полосой горизонта.       – На небе миллионы ангельских голосов трепетно поминают увенчанного славой воина Гэбриэля… архангела Габриэля.       Поведя плечами и снова ощутив давно забытую тяжесть крыльев, Гэбриэль взглянул прямо в лицо тому, кто уже не был беззубым стариком. Морщины чудесным образом разгладились, взгляд прояснился, с волос сошла седина. Ныне он предстал человеком неопределенного возраста с безумно красивым лицом, изумлявшим и манившим той серьезностью, что изображали на византийских иконах.       – Ну, здравствуй, Михаэль. Что, я проиграл окончательно и бесповоротно?       – Увы.       Пари между Левой и Правой Руками Господа – вот чем это было. Они с Михаэлем обсуждали нисхождение Святого Духа, а также Наблюдателей – ангелов, некогда сошедших во плоти на землю. Оные желали доказать, что их природа является залогом безгрешности, но пали, познав любовь к смертным. Помнится, Гэбриэль пытался убедить соратника-архангела в том, что Наблюдатели были слабы, и подлинная крепость духа несокрушима. И взялся доказать это. Тем более, душа будущего господаря Валахии Влада Дракулы, когда архангел ее воплощал, произвела впечатление на небожителя: была она хороша, словно пламенный самоцвет. И, решившись сойти на землю во плоти, Левая Рука Господа архангел Габриэль назвался Гэбриэлем Ван Хельсингом, коему судьба уготовила встречу с валашским воеводой.       Помолчав, Гэбриэль спросил, уже зная ответ:       – Я возвращен, ибо мое желание услышано и сочтено полнейшей глупостью?       Глава Небесного воинства состроил гримасу.       – Ты проиграл наше пари, поскольку совершенно забыл себя и поступал, как смертный. Как Гэбриэль Ван Хельсинг. Что же касается твоего желания… Вспомни, небытие для ангела – это возвращение к истоку, возвращение к Богу. Но мы с тобой – опора Божьего престола и не должны…       – Я понимаю, – перебил его Гэбриэль.       Заведя руку за спину, архангел выдернул из левого крыла перо, дабы убедиться, что цвет его остался прежним, зелёным.       – Ты не пал, – мягко уверил его Михаэль. – Твой свет не померк, а сила лишь умножилась за прошедшие века.       – Я не был целомудрен.       Архангел отмахнулся.       – Брось, Наблюдатели пали не потому, что познали женщин.       – И не потому, что полюбили смертных?       – Разумеется, нет. Любовь – если это любовь – способна лишь возвысить. Они пали, ибо их крылья стали ничем иным, как органом летания.       Гэбриэль и сам сознавал, что это так. Сознавал он и то, что Влад был прав: ноша Левой Руки Господа непомерно тяжела.       – А что же Дракула? – наконец слетело с его губ.       – Ты ведь сам отправил любимца Сатаны в преисподнюю, – пожал плечами Михаэль и, помедлив, добавил: – Но Господь явит свою благосклонность, ежели душа Влада Дракулы отправится из ада в Сокровищницу Душ и ты дашь ей новое рождение и новую судьбу.       – Нет, – покачал головой Гэбриэль, – я желаю, чтобы Влад Дракула вернулся в мир живых самим собой. Прежняя личность и прежнее тело. Однако новая, нынешняя эпоха – и та судьба, которую он сам выберет для себя. – Губы бывшего охотника изогнулись в горькой полуулыбке: – Предусмотрел ли это Иисус?       – Господь, – со значением произнес Михаэль, с лёгким осуждением глядя на позволившего себе фамильярное обращение собрата, – Господь, разумеется, предусмотрел твою непокорность.       – И? – заломил бровь Гэбриэль, ощущая досаду не от проигрыша глупого пари с Михаэлем, но от того, что Иисус выдержал испытание, а он сам – нет. Земной путь Господа был достойным… ну, почти всегда. А Гэбриэль, действительно, забылся, стал подобен герою бульварного романа, не более. Стыдно. Негоже ему оставаться не то что Левой Рукой Бога – он недостоин любого небесного чина. Да и, говоря откровенно, ничто во вселенной более не привлекало Гэбриэля, кроме…       – И Он велел передать тебе свое слово: «Габриэль, исполни данную тобой клятву». Второй шанс для Дракулы означает и второй шанс для Гэбриэля Ван Хельсинга. – Архангел гневно свёл брови и воскликнул: – Габриэль, это безумие! Да, твое сознание не затмится вновь, твои воспоминания останутся при тебе, но за возвращение этого провинциального князя ты заплатишь всем! Господь… – Михаэль махнул рукой. – Пути Господа неисповедимы, как и замыслы, но… Архангел не может, не должен желать того, чего желаешь ты! Очнись! Орёл не может возлюбить муравья и пожелать разделить его судьбу, это попросту нелепо.       – Еще одно слово – и я тебя ударю. Заодно проверю, сколько силы во мне скопилось за четыре века.       Взбешённый Михаэль раздул ноздри, но ничего не ответил на эту дерзость. Над площадью повисло тягостное молчание.       – Что ж, на всё воля Божья, – наконец проговорил он сухо. – Но должен предупредить, что я наложу печать, заперев весь твой свет целиком – а прежде тебе оставалась малость небесных сил. Именно она могла привлечь Дракулу.       – Ты жесток, – беспомощно выдохнул Гэбриэль, ощущая жжение в груди. Нынче он – исполненное Божьего света создание, отчего же ему больно, как прежде? Как человеку?       – Я справедлив, – пожал плечами архангел, и продолжил: – Подумай, брат мой, и прими верное решение. Ведь ты получишь возможность исполнить клятву лишь в том случае, если душа этого влаха предана тебе. Но я не думаю… – замявшись, Михаэль с неожиданным сочувствием взглянул на собеседника. – Мы стоим у подножия Божьего престола, Габриэль. Допускаю, что душа Влада Дракулы подобна сокровищу, но все же она – душа смертного. Узри он тебя истинного ранее, до сделки с Сатаной – пал бы на колени и поклонялся тебе. Его… чувства – ничто иное как отклик на твою небесную сущность. Забавно… Явив беспощадность к противникам истинной веры, Влад, милостью Божьей воевода и господин всей земли Угровлахийской, заслужил рай, и ты, святой архангел Габриэль, проводник правителей в мир иной, мог дать ему вечное блаженство, сложись все иначе… Однако Господь… – Михаэль оборвал себя, не считая возможным спорить с Божьей волей. – Решай, брат мой. Ежели выберешь сей тяжкий путь, я буду обязан… лишить тебя крыльев. Воплощённых. Как если бы ты был птицей, а не ангелом. И знай, что неверность Дракулы погубит тебя. Сила, запечатанная внутри, вырвется наружу, уничтожив плоть и само сознание – а затем небытие, о котором ты так неосмотрительно просил, станет твоей участью. А Дракула будет жить и наслаждаться твоей бессмысленной жертвой. Подумай, Габриэль. Хорошо подумай и прими верное решение, молю тебя. И помни, что душа Влада Дракулы больна и ещё увечней стала от дьявольских мук. Небеса способны дать ему новую жизнь, жизнь с чистого листа. Юдоль же земная… – умолкнув, архангел вздохнул.       Внезапно беспробудную тишину площади сотряс грохот копыт. Гэбриэль увидел степенно шагающего навстречу крупного рыжего коня, через седло которого кто-то жестокий перекинул, подобно выброшенной после охоты туше, тело женщины. Тело Бианки – последней жертвы… чего? Земного пути небесного создания? По-мальчишески жестокой шалости архангелов?       – Райль… – медленно выдохнув, Гэбриэль замотал головой.       От клокочущей, внезапно охватившей злости, или, скорее… отчаяния, у него затряслись руки. Ни времени, ни пространства – данность для любого ангела. Все едино. И в этом молочно-белом мороке, проступавшем сквозь частицы материи, Гэбриэль, наконец, почувствовал смерть. Такую, какой она должна была его ожидать. Его – и всех созданий, подобных ему. Для смертных же существ смертью являлся он сам. Смертью, рождением, Божьим вестником.       «И сему положен конец», – сказал себе Гэбриэль, гладя гриву Райля. Решения, принятые сердцем, не требуют времени ни на раздумья, ни на сожаления.       – Скажи мне… – помедлив, глава Небесного воинства все же спросил: – Что бы ты сделал, не предложи Господь это…       – ...безумие? – подсказал Гэбриэль, криво усмехнувшись, и без паузы ответил: – Пожалуй, мне пришлось бы воплотить в жизнь домыслы церковников о Самаэле.       – Я так и думал, что все эти книжонки до добра тебя не доведут, – нахмурился Михаэль.       – Ну, отчего же, – сузил глаза Гэбриэль, – из Влада молва – и я – ещё при его жизни сделали чудовище – и он таковым в итоге стал. Справедливо было бы, претвори я в жизнь созданный Мильтоном образ восставшего против Бога падшего ангела…       – Ты безнадёжен, – печально констатировал Михаэль.       В правой руке красавца-архангела блеснул короткий меч, а за могучими плечами распустились два исполинских золотых крыла. Воистину чудные крылья… Гэбриэль знал, что его пара не хуже, но, не позволив себе ни мгновенья на трусливые сомнения, повернулся к собрату спиной.              – Порядком надоела… Гэбриэль…       – Ты… Здравствуй, Влад.       Дракула приближался неровной поступью, и каждый, с трудом поддающийся шаг ломаным, неритмичным стуком разносился по пустому полночному залу. Сознательно или нет, он не смотрел на Ван Хельсинга, но, обращаясь к нему, грациозно рассек воздух рукой, прочертив пальцем невидимую, замкнутую линию.       – Порядком надоела, – повторил Дракула, – эта бессмысленная мука бытия. Бесконечный круг рождения и смерти… Заметил, Гэбриэль? Независимо от времени и пространства мы всегда встречаемся в одной и той же точке.       – Не преувеличивай, – прервал его Ван Хельсинг – и сам удивился досаде, с которой это прозвучало.       Дракула сощурился, вглядываясь Гэбриэлю в лицо, а затем медленно произнес:       – Значит, наша история наконец окончена, святой Габриэль? Я верил, что однажды ты заберешь меня. Самолично придёшь за душой, некогда так тебя очаровавшей… И я оказался прав. Сквозь райские врата я не пройду, значит… – Влад умолк, и после недолгой паузы задумчиво прибавил: – Какая, право, ирония: моя окончательная гибель, гибель Влада Дракулы, сродни забвению для тебя, святой Габриэль.       – Не называй меня так, – хрипло попросил Ван Хельсинг, однако Дракула, отмахнувшись от просьбы бывшего охотника, бывшего рыцаря и бывшего возлюбленного, безжалостно продолжал.       – Уверен, что я прав: забыв себя, небожитель родился мальчишкой Ван Хельсингом, я же, родившись заново, до самой смерти не вспомню, кем являлся прежде… Или не вспомню никогда? Милосердие твоего Бога заключается в том, чтобы даровать утрату воспоминаний грешникам? – князь хохотнул.       Гэбриэль слышал этот голос каждую ночь и, в то же время, не знал его. В голосе Влада Дракулы могли звучать сталь и холод, но не теперешние ржавчина и лёд.       – Мой Бог – и твой Бог тоже, – как мог мягко возразил Ван Хельсинг. – Он даровал тебе жизнь смертного. Считай, что сделки с Дьяволом не было.       Дракула молчал. Сквозь высокие витражные окна зала полуразрушенного замка, известного как Замок Франкенштейна, проник лунный свет. Тьма и свет пестрили в воздухе тонкими лентами – так луна, спотыкаясь об оконные перекрестия, разделяла пространство на призрачные, глубинные добро и зло. Гэбриэль, затаив дыхание, внимательно разглядывал непослушно выбившиеся пряди... резко очерченные скулы… сжатые от гнева уста... И глаза, в которые Гэбриэль не мог заглянуть, но готов был поклясться, что помнит наизусть их оттенок пасмурного неба.       – Я не понимаю… Там… в преисподней меня ждали не почести того, кого тупицы считали сыном Дьявола, но – подобный моему гроб в центре зала, из которого не было выхода. И в этом гробу лежал человек... Да, именно человек, ведь летаргический сон иллюзорного архангела – запредельное кощунство даже для Владыки ада, так мне тогда казалось. Встретившись с Сатаной века назад, я узнал от него, кто ты на самом деле, святой Габриэль. Но, видя сквозь корку льда твое лицо, я думал, что обманут, что ты – всего лишь человек. Тень человека… Тень, которую я выгрызал, выцарапывал, пытался отмыть слезами. Все тщетно. И теперь ты говоришь мне о Божьей милости?! Дай мне чёртово забвение, Левая Рука Господа, и проваливай!       «У тебя истерика, Влад», – едва не сказал Гэбриэль, ощутив себя Белоснежкой, но вовремя прикусил язык. Он устал, смертельно устал, как… как человек, верно. Зудели, рубцуясь, раны на спине.       – Мне также уготована жизнь смертного, – без выражения признался Гэбриэль. – Не прогоняй меня.       – Они не могли… – вместо голоса – шорох, и сомнения, сменившие непреклонность на оторопь, – не могли наказать тебя так.       Гэбриэль горько усмехнулся. Влад не понимал. Да что там, он сам себя не понимал. Ведь Михаэль был прав, клятва уже нарушена – что толку пытаться склеить разбитую чашку? Владу не нужна подобная жертва. Но как же хочется… просто коснуться. Словно он и вправду пролежал все эти годы в ледяном гробу. Нет – века.       – Это уже неважно, – выдавил из себя Ван Хельсинг. И сделал шаг вперёд, к Дракуле. Еще один шаг. Еще один. Еще…       – Я помню… Я помню залитую солнцем траву, – словно заклинание, прошептал Гэбриэль, не смея поднять заледеневшие руки к вожделенному лицу напротив. Провести пальцами по чужим – родным – темным бровям, мертвенно-бледным скулам, бескровным и оттого кажущимися тонкими губам…       – Не заговаривай мне зубы, какая трава? – Ухватив Гэбриэля за плечо, Дракула пристально вгляделся в его глаза. – К дьяволу траву! Все потом. Что в точности произошло?       – Для ответа на этот вопрос мне потребуется раздеться, – хмыкнул Гэбриэль. Действительно, следы прошлого требовалось покрыть заживляющей раны мазью… – Найдется укромное, светлое место?       – Найдется, – кивнул Влад. – Идем.       Круто развернувшись, Дракула решительно зашагал прочь. Следующий за ним Ван Хельсинг слабо улыбался, начиная узнавать бывшего князя. Своего господина и соратника. Гордого властителя непокорного княжества Валахия, обращающего в бегство врагов и покоряющего сердца друзей…       Наверняка эта келья когда-то служила опочивальней Виктору Франкенштейну. Взору Гэбриэля предстал скудный набор необходимого: небольшой стол, едва угадываемый под грудой книг, стул, пара личных вещей и множество непривычных глазу приборов, разобранных до мелких деталей. Кто-то из осмелевших жителей местных деревень все же забрел в дальние покои заброшенного замка, чтобы поживиться, и, наверняка, глубоко разочаровавшись, решил прихватить то немногое, что представляло ценность.       – Что ж, раздевайся. Однако здесь холодно.       – По сравнению с ледяным гробом – скорее жарко, – неловко пошутил Ван Хельсинг и, порывшись в карманах плаща, вручил Дракуле склянку с мазью.       Одно удовольствие было наблюдать, как Влад недоуменно вертит баночку в руках и на его поначалу обескураженное лицо стремительно возвращаются краски. Снимающий плащ Гэбриэль не сдержал ухмылки.       Открыв крышку, Дракула задумчиво понюхал мазь.       – Календула и что-то ещё… Ранозаживляющая, верно?       – Верно.       Стянув через голову свитер, Гэбриэль швырнул его на постель, а затем повернулся к Владу спиной. В келье воцарилось молчание. Потрясённое или нет, неведомо, однако спустя примерно минуту Дракула треснувшим голосом спросил: «Почему?..» – а затем покрытые мазью кончики его пальцев бережно коснулись ран: левой, затем правой.       – Я клялся быть с тобой до самого конца, каким бы он ни был, – голос Ван Хельсинга дрогнул, – и я получил возможность сдержать свое слово. Искупить… ошибки. Наша история ещё не окончена, Влад. По крайней мере, для меня.       Руки Дракулы на мгновение замерли.       – Ты безумец, – выдохнул он и отер пальцы о спину Гэбриэля. – И тебе нужна рубашка.       Тело Ван Хельсинга сотрясла крупная дрожь. Не сумев совладать с собой, он выдохнул:       – Мне нужен ты, прямо сейчас.       И услышал в ответ:       – Прямо сейчас я не смогу… не смогу как тогда. Нет во мне света больше. И в тебе его не осталось, бедный мой. И мы больше не слышим мысли друг друга. Но…       – «Но»? – хрипло спросил Гэбриэль, внезапно оглушенный яростным биением собственного сердца.       – Но ты всегда пребывал в моих мыслях. И это ты – не я, а ты – вернулся ко мне, наплевав на цену. Нашел меня, – шепот князя был дьявольски горячим и нежным – как тогда, в то далёкое утро в яблоневом саду, – и остаёшься со мной… Это и впрямь безумие. Поверить не могу… Вижу собственными глазами эти рубцы – и не могу поверить. Ты ведь не тот влюбленный в меня мальчишка, ты… бессмертный воин.       – Теперь уже смертный. Довольно об этом, прошу. Если твоя любовь не погасла вместе со светом, то… Впрочем, я согласен и на тьму. Твою тьму.       Внезапно прильнув к спине Ван Хельсинга, Дракула взялся за его ремень и дёрнул пряжку. И в то время, как пальцы Влада расправлялись с преградой, его зубы сжались на выступающем шейном позвонке Гэбриэля. Чьи глаза сами собой закрылись, а смуглая грудь бурно вздымалась. Расстегнув чужие штаны, Дракула погладил обнажившийся живот, и его пальцы устремились вверх, упоенно лаская скульптурный торс бывшего и будущего любовника.       – Я лишь с тобой понял, – жарко шептал Влад, – что означает это «и в горе, и в радости»...       – Ты должен знать, – бормотал в ответ Гэбриэль, плавясь под ладонями князя, как воск тает от пламени, – что Бог был на твоей стороне.       – Но не Церковь. Я знаю. И ты бы взял меня за руку, и отвел в райские кущи, если б мы не разминулись, скажем так. Так хорошо?       – Да, очень, но я хочу больше.       – Нетерпеливый какой… Снимай свои сапоги сам.       Когда были сняты сапоги экс-вигиланта и полукафтан бывшего вампира – возлюбленные забыли о Церкви, Дьяволе и Боге. Оба не вполне верили в реальность происходящего и спешили обрести почву под ногами.       – Ты помнишь наши свидания в снах, Гэбриэль? – севшим голосом поинтересовался Дракула, устраиваясь между разведёнными ногами Ван Хельсинга и расстегивая штаны.       – Разумеется, Влад. Не медли…       – Ты ведь не… Будет больно. Мне лучше…       – Я сказал «не медли». Князь ты или…       – Гэбриэль.       Склонившись над Ван Хельсингом, Влад неожиданно мягко коснулся его губ своими. Какое-то время они целовались так – неспешно, сладко, узнавая друг друга заново. Затем Дракула щедро зачерпнул мази из склянки и смазал сперва себя, а потом и Гэбриэля. Тот протестующе мотнул головой, едва пальцы любовника приласкали задний проход, но Влад, не останавливаясь на достигнутом, протолкнул средний вовнутрь.       – Ты тесный, будто райские врата, – захлебываясь восторгом, шептал он Гэбриэлю. – И, наконец, всецело мой…       «Пока ещё нет», – хотел возразить Ван Хельсинг, но грешное тело подвело и с уст его сорвался тихий стон. Дракула знал, что делает, и делал это превосходно… Гэбриэль не сознавал, но безошибочно чувствовал, что происходящее – не похоть, но единение. Бытие утратило значение, мир стал враждебным. И каждый из них стал для другого крепостью и домом, верой и правдой, смыслом и целью.