Крылья

      – ...Я назвал ее Чарой, – с улыбкой сказал Дракула, подведя к Гэбриэлю вороную тонконогую кобылу.        Ван Хельсинг, уж было собравшийся отправиться на поиски князя, удивлённо воскликнул:       – Так вот где ты пропадал! Не знал, что здесь возможно купить приличного коня.       – А я ее украл, – самодовольно усмехнулся Влад, но увидев выражение недоверчивого изумления на лице вигиланта, признался: – И впрямь украл, однако оставил плату. Как оказалось, Дьявол обеспечил меня золотом.       – Хм…       – Не будь занудой, Гэбриэль. Райль не выдержит двоих. К тому же наш путь лежит в Брашов, а это далековато отсюда.       – Брашов?..       – Именно. Будь моя воля, я бы остановился неподалеку, в замке Бран, люблю его. – Дракула умолк, по всей видимости, погрузившись в воспоминания.       – Влад, – спустя недолгое время позвал Гэбриэль, – тебе не хватает… прежнего могущества?       – Чего мне действительно не хватает, так это определенности, – вздохнул тот. – Сложно быть никем. А тебе нет?       Ван Хельсинг молча пожал плечами, не зная, что на это ответить. Бывший архангел и рыцарь Святого Ордена, пожалуй, впервые за свою долгую жизнь наслаждался свободой от обязательств и возможностью делать то, что нравится лично ему. А именно – проводить время в обществе Влада Дракулы. Гэбриэль знал, что душа князя подобна звезде и равна его собственной душе. Будь Гэбриэль не архангелом, но языческим божеством – ничтоже сумняшеся, сделал бы Влада равным себе во всем прочем. Однако им обоим был уготован иной удел. Что не мешало Гэбриэлю любоваться своим избранником. Его харизмой, величием духа, пламенностью его натуры. Его обаянием, наконец.       Быть может, Дракула почувствовал что-то. Или верно понял устремленный на него взгляд каре-зеленых глаз. Но в следующее мгновение любовники уже упоенно целовались под сенью Замка Франкенштейна. Увлекшись, Влад выпростал из чужих штанов сизую хлопковую водолазку, заменявшую вигиланту летом свитер с жилетом, и принялся ласкать его поясницу, не переставая жарко целовать и покусывать манящие губы.       Скользнув пальцами под ремень брюк Ван Хельсинга – туда, где начиналась ложбинка меж ягодицами, Дракула коротко спросил:       – Позволишь? – Его голос искушал, будто первородный грех.       Гэбриэль молча опустил ресницы и расстегнул штаны. Без промедления Влад накрыл ладонью его напрягшуюся плоть, ощущая ее жар даже сквозь ткань белья. Этот отклик тела Ван Хельсинга продолжал изумлять Дракулу и приводить его в полнейшее упоение. Ведь, побывав в аду впервые, князь узнал, что любим не религиозным мальчишкой, посвятившим себя служению Церкви, но – самим архангелом. Неудивительно, что, потеряв свою первую и единственную любовь, а также став «святым убийцей», Гэбриэль Ван Хельсинг стал время от времени делить ложе с женщинами. Он ведь считал себя смертным мужчиной. Однако нынче Гэбриэль обладал сознанием архангела. Влад бы не удивился, если бы их роли поменялись, и в глазах небожителя он оказался глупым и слабым мальчишкой. Больным мальчишкой. Ведь такая любовь – не что иное, как болезнь. Пред ангелами человеку должно преклоняться, и ангел неспособен на чувства к смертному. У исключений из этого правила незавидная участь… Неужели Гэбриэль, восстановив всю полноту ангельской воли, оказался не в силах подавить свою… страсть? Или его чувства больше страсти? Слишком огромное чувство, вероятно, заставляет пылать не только дух, но и тело… Заставляет даже ангела выражать это чувство земным образом… И вводит его в грех, а карается сей грех сурово.       Жадно лаская любовника, Влад смотрел, как его взгляд заволакивает пьяным туманом – и сам тонул, тонул, тонул в этом тумане… Он столько раз проклинал Гэбриэля, не додал ему столько заботы и ласки, столько причинил боли, что теперь желал каждой секундой своего бытия искупать то, что натворил. Он бы и крылья, и благодать своему ангелу вернул, если бы мог. Если бы только мог… Но крестьянину не править княжеством, а смертному не оспаривать Божью волю. Сатана, безусловно, могуч, но теперь Дракула понимал, что принять от него любую помощь для Гэбриэля, в прошлом и впрямь Левой руки Господа, было бы унизительно. К тому же, подвергнув Влада адским мукам, Дьявол затем безропотно покорился решению высших сил, и это казалось истинным предательством. Дракула даже ни разу не увиделся со своим инфернальным покровителем. Неужели противостояние Небес и Преисподней было сказочкой для наивных мальчиков, в стиле давно устаревших декадентских романов, а на самом деле Дьявол – никто иной, как обвинитель Господень? Его провокатор, прокурор, палач и тому подобное? И не к кому, совершенно не к кому воззвать, когда от бессилия рвется сердце, а принять Божью волю, кажущуюся не мудростью, но беззаконием, ты неспособен?       Влад, подобно восставшим французам, желал бы верить в Разум. До второго сошествия в ад Дьявол и был для него олицетворением Разума, Свободы и Прогресса. А сейчас начинало казаться, что он заблуждался: в действительности и Бог, и Дьявол желают и для людей, и для ангелов, и для всех иных созданий одного – рабства, причем в оковы стремятся заключить их волю.       «Лишь тебе одному я верю, – шептал князь, исступленно покрывая лицо Ван Хельсинга поцелуями, – лишь тебя одного боготворю…»       А Гэбриэль, невзирая на истому после пережитого только что острейшего наслаждения, боялся, что грезит. Он снова, как века назад, казался себе до безумия влюбленным юнцом, дерзнувшим стать для Влада Дракулы центром мира – и ставшим то ли наваждением, то ли прихотью господаря Валахии…