Крылья

      Возлюбленные не думали о том, как смотрятся со стороны, но если бы кто-то мог их видеть, то, вне сомнений, признал бы красоту этой пары. Весь в черном, Влад контрастировал с обнаженным Гэбриэлем, чьи стройные ноги развратнейшим образом покоились на его плечах. И, стоило князю плавно качнуться вперёд – точёные черты Ван Хельсинга исказились от боли. Но даже это завораживало. Ведь тот был возбуждён, и, вероятно, болезненность, неизбежная на заре греховной страсти, лишь горячила кровь любовников.       – Гэбриэль… – полувздох-полустон слетел с губ Дракулы.       Влад тонул в Гэбриэле без надежды на спасение. Хотел ли он спастись? Вряд ли. Десятилетия в аду почти свели его с ума, а присутствие Ван Хельсинга рядом, пусть и иллюзорное, превратилось в жизненную необходимость. Однако Влад рассказал лишь часть правды: спустя примерно месяц он оставил попытки достучаться до тени в гробу, и та стала для него молчаливым исповедником. Сейчас же… сейчас он не владел собой, врываясь в горячее, бурно откликающееся тело. Казалось невероятным, что любовник был ангелом. Казалось невероятным, что он опять стал лишь человеком. Казалось невероятным, что он, Влад Дракула, был снова жив, и Гэбриэль Ван Хельсинг отдавался ему, отдавался, как в первый и последний раз.       В голове у Дракулы мутилось; в мыслях то и дело всплывало сказанное Гэбриэлем «Я клялся быть с тобой» и «Мне нужен ты». А ещё…       – Скажи… – на выдохе.       – Это… – Ван Хельсингу было явно не до разговоров. – Вла-ад, ну… Проклятье, не смей… останавливаться!       – Скажи.       – Это банально.       – Скажи…       – Te iubesc, доволен? Да-а…       Слишком быстро. И так восхитительно. Короткий, задушенный вскрик одного, молчание другого – громче крика; влажные, липнущие ко лбу пряди волос; мускусные запахи пота и семени; ослепляющее удовольствие, переходящее в истому.       Не успев отдышаться, Влад сказал то, что показалось ему важным:       – Помнишь, я говорил, что когда я взгляну смерти в лицо, её глаза будут того же цвета? Словно предвидел, что именно ты убьешь меня. Дважды… Словно чувствовал, что… Почему ты не стал моей Смертью, солнце мое, радость моя, ангел мой?       – Я правда не знаю. На все воля Божья, и Господу виднее. Четыре века назад мне не позволили вспомнить, кто я есть – и сбросить личность Ван Хельсинга. И, Влад… Это означает, что тогда, в Средневековье, я несколько… забыл истинного себя. Церковникам казалось, что впоследствии меня изменил наконечник копья Лонгина, застрявший в теле, но это не так. Просто часть сил архангела ко мне вернулась. И характер изменился, стал почти прежним. Сейчас этих небесных сил не осталось вовсе, зато личность – полностью моя… – Гэбриэль умолк ненадолго, затем продолжил: – Я хотел тебе сказать, что одобряю твой земной путь. И твоих «демонов», коих не было. Был…       – Тяжелый нрав? – кривовато усмехнулся краем рта Дракула.       – Пожалуй. Словом, я был бы с тобой до конца. И буду.       – Небесный покровитель… Все это… плохо умещается в моей бедной голове. Скажи, Гэбриэль, но ведь тебе… нравилось быть неискушенным юношей, безнадежно влюбленным в господаря? В жестокого, гордого князя, вольнодумца и любимца женщин? А?       Гэбриэль вспыхнул. Это было… изумительным. Влад тихо рассмеялся. Он жалел, что всего лишь человек, а не демон, не дьявол. И – не юный Влад из рода Дракулешти, способный на светлую, чистую, восторженную любовь к небожителю. Пусть и бескрылому. Но, как и прежде, способному любого свести с ума одной своей улыбкой.       – Ты ведь знаешь, что да, – смущённо ответил он и, слегка ухмыльнувшись, прибавил: – Но сейчас, когда твое семя сочится из моего зада, я не похож ни на целомудренного монаха, ни, тем паче, на небесного воителя. Разве что – на вигиланта Ван Хельсинга.       Мимолётно улыбнувшись, Дракула протянул любовнику платок и спросил:       – Ты не замёрз, мой великий Ван Хельсинг?       Отрицательно мотнув головой, Гэбриэль кое-как вытерся. Он ощущал на себе теплый, любящий взгляд – будто солнечный луч, ласкающий ветви старой яблони... Ван Хельсинг не помнил, как долго живут эти деревья, и не знал, возможно ли найти свидетелей давнишних княжьих откровений… Обладающий нынче идеальной памятью высшего существа, Гэбриэль прикрыл веки и перед его мысленным взором предстало то утро…       Обойдя деревянную церковь, они вышли в яблоневый сад, который обожали, без исключения, все жители княжеского подворья. Сейчас, как, впрочем, и всегда, здесь блуждало сладостное умиротворение.       – Сядь.       Гэбриэль, не смея возразить, послушно опустился на землю. Дракула, сел рядом, так, чтобы они оказались подле друг друга, спиной к спине. Несколько минут оба молча созерцали красоту, окружившую и поглотившую их. Но Влад прервал блаженную тишину.       – Что ты видишь? – в его голосе послышалась взволнованная хрипотца.       – Я вижу… – монах вздрогнул оттого, что князь положил голову ему на плечо. – Я вижу залитую солнцем траву... Косые лучи, пронзающие кроны старых деревьев…       – Запоминай, Гэбриэль... – шёпот Дракулы медленно растворялся в рассветном воздухе. – Запомни этот ветер, играющий на твоих устах... Эти тёплые лучи... Этот пронзительно-яркий свет... Потому что в них заключена вся моя любовь к тебе. Не имеющая границ... Не имеющая конца…       – Вла-ад, – Гэбриэль громко застонал и впервые в жизни по-настоящему заплакал.       Солёные слезы потекли ручьём по щекам, и от стыда он закрыл лицо рукой.       – Где бы ты ни находился, я найду тебя. Где бы ни был, я буду думать о тебе. Я вернусь к тебе, чего бы мне это не стоило. – В обещания князя вплеталась горячая, дьявольская нежность.       Как Ван Хельсинг ни пытался, он не мог выдавить из себя слова, которые так хотел сказать. И чувствовал себя глупым, слабым, больным мальчишкой, сквозь слезы и солнечный свет наблюдая, как Влад уходит.       «Не оборачивайся», – взмолился Гэбриэль, зная, что возлюбленный слышит мысли. Увидеть его лицо было страшнее всех мук ада.