Неприятные люди

Отпустите синицу на верную смерть Пусть ее приласкает свобода

– Тебе нужно почаще выбираться из дома, милый, – небрежно бросает Наташа и спрыгивает с подоконника, легкая и изящная, как уличная кошка, и такая же неприкаянная. Голос у нее слегка осипший, а на губе – болячка; она опять простыла. Между прочим, уже второй раз за эту сырую и холодную весну. Я пожимаю плечами и снова устремляю взгляд на расплывающиеся по экрану лэптопа иероглифы. Глаза чешутся так, словно в них песка насыпали. – Романова, в моей квартире есть дверь, и тебе пора научиться ей пользоваться. От Наташи ничего не было слышно последние пару недель, и я даже успел немного соскучиться. Но вот она, как ни в чем не бывало, появилась в моем окне, и я сразу же понял – сейчас ее станет слишком много. Я бы спросил, где ее носило все это время, за какими морями, горами, долами, но у нас так не принято. Я зеваю и закрываю лэптоп. – Тебе тоже, – криво усмехается Наташа. – Когда ты в последний раз выходил на улицу? – Вчера я ходил за продуктами, – вру я, не задумываясь. Получается убедительно, любой бы купился. Вообще-то я без особого труда могу обмануть даже самый чувствительный полиграф, но Наташа – это совсем другой уровень. Наташа тут же бросается к холодильнику и распахивает его с громким «Ага!», словно сыщик, спешащий разоблачить преступника. У меня от этого ее «Ага!» аж яйца съеживаются. Такие вот вещи заставляют меня скучать по тем временам, когда между заданиями меня самого хранили в чертовом холодильнике, пока какому-то умнику из бухгалтерии не показалось, что это слишком дорого. – Тут только мороженое и бутылка водки. Барнс, кого ты пытаешься надурить? Наташа притворяется оскорбленной и смотрит на меня с укором. Мы не встречаемся; у Наташи нет ко мне романтических чувств – только материнские, но зато их в избытке. Она отчего-то считает, что я абсолютно беспомощен и к жизни не приспособлен – не знаю, как пользоваться плитой, и никогда не читаю состав продуктов на упаковке. Чушь полная, если я могу управиться с Апачем, то и супчик уж как-нибудь себе разогрею, а мой замечательный генетически модифицированный желудок способен переваривать даже ржавые гвозди, – только не спрашивайте, откуда я это знаю. – Ладно, допустим, я не ходил в магазин, – сдаюсь я. – Был занят. Наташа смеряет меня скептическим взглядом. – Чем именно? В ответ я корчу недовольную рожу. Это уже вторжение в личное пространство, и Наташа знает, что я этого терпеть не могу. Но я послушно отвечаю, потому что я именно такой – послушный и покладистый. – Работа. Перевожу статью про довольно занятную вундервафлю, которую скоро должны поставить на вооружение в Китае. Но это коммерческая тайна, и я не должен тебе рассказывать. Наташа ухмыляется. Упоминание тайны, как правило, только подогревает ее интерес к беседе, а слово «коммерческая» намекает на то, что любая, даже самая секретная информация имеет свою цену; мандаринского* она, впрочем, не знает. А я, к сожалению, знаю, за что и расплачиваюсь. – И что это вундервафля делает? – спрашивает Наташа, подозрительно прищурившись. – Пиу-пиу и бдыщ-бдыщ, – нейтрально отвечаю я. Все эти штуки, с которыми я работаю, либо стреляют, либо взрываются, так что технически я не выдал никаких секретов. С Наташей никогда нельзя быть чересчур осторожным. – Друг мой, когда ты уже перестанешь маяться ерундой и позволишь мне вырвать тебя из цепких лап Гидры? – Не сегодня, – отвечаю я со вздохом. – Вечером встречаюсь с Пирсом. – Ах, да... – упоминание моего непосредственного начальника заставляет Наташу с интересом уставиться в окно. Я на автомате проверяю направление ее взгляда, но на улице ничего нового – серый безрадостный день клонится к вечеру, и в доме напротив окна наглухо задернуты шторами. – У тебя предвидится командировка. – Ну вот, опять спойлеры... Ненавижу, что она обо всем узнает раньше меня. Но это ее специальность – знать. И, в отличие от меня, на мелочи она не разменивается. Моя ужасная, просто отвратительная работа – ее самая любимая тема для обсуждения сразу после моего пустого холодильника. Она считает, что в Гидре со мной плохо обращаются, применяют не по назначению, абсолютно не ценят мои таланты и все такое прочее. Я так скажу: если тебе не надо каждый раз просить разрешение на посещение сортира, то это уже отличная, прямо-таки замечательная работа. Наташа говорит, что мне просто не с чем сравнивать. По ее глазам вижу – сейчас начнется. И, конечно же, я оказываюсь прав. – Тебя самого это не достало? – набрасывается она на меня. – Ты же гребаный Зимний Солдат, Призрак! У людей давление скачет, стоит только упомянуть твое имя. На днях одному арабскому шейху только пригрозили пустить тебя по его следу, так его сразу инфаркт хватил. Умер на месте. Я очень выразительно возвожу глаза к потолку. – Серьезно, все так и было! А ты сидишь тут, в бумажках ковыряешься, потому что кто-то из топ-менеджеров решил сэкономить и уволить всех переводчиков. С этим, конечно, не поспоришь. То, что поначалу было довольно удобной легендой для прикрытия – переводчик с восточных языков, затворник и мизантроп, – в какой-то момент стало моей реальной жизнью. А все потому, что кто-то из руководства решил купить себе новую яхту, персонал был частично сокращен, производство – модернизировано, а на меня через защищенную корпоративную почту посыпались секретные документы для перевода. Я не жалуюсь – все оплачивается дополнительно, да и есть чем занять внезапно образовавшееся у меня огромное количество свободного времени. – Ну, во-первых, я действительно знаю пятнадцать языков и неплохо разбираюсь в оружии – чего такому таланту зря пропадать. А во-вторых, это все-таки куда интереснее, чем картошку копать на генеральской даче, как думаешь? Упоминание общего советского прошлого, как правило, вызывает у Наташи острые приступы ностальгии и желание выпить водки и отвлекает ее от темы разговора, но сегодня этот трюк почему-то не срабатывает. Она качает головой и серьезно смотрит мне в глаза. – Барнс, это просто новый способ вытирать о тебя ноги, а ты продолжаешь жить в отрицании. Если углубиться в подробности, счастливо «жить в отрицании» мне отлично помогают пробелы в памяти размером с материк. Технически, мне сто лет, но из них я по-настоящему помню только последние два года – с той самой минуты, как я очнулся от криосна и куратор дал мне новое задание: отправиться в Нью-Йорк, снять квартиру, обжить ее и ждать дальнейших указаний. Вся предыдущая жизнь – урывками, из которых может и наскребется воспоминаний на месяц в общей сложности, но лучше в них не погружаться, ничего хорошего там нет. В этом отношении я придерживаюсь следующей политики: не помню, а значит не было. Это очень удобно и здорово бережет мою нервную систему. А Наташа вот называет это отрицанием и яростно осуждает. Послушать ее, так Гидра – прямо-таки средоточие мирового зла. И даже не потому, что, по сути, это нацистская организация, которая стремится захватить весь мир и установить в нем свои порядки, уничтожив при этом половину населения планеты. Нет, корень зла кроется именно в их отношении к своим работникам – пытки, принуждение, промывание мозгов, очень скромная медицинская страховка и никакого выходного пособия. Наташа считает, что если человек берется за оружие, то это должно быть по зову сердца. Но если вы думаете, что она хочет вызволить меня из лап злобной корпорации, чтобы я смог по-настоящему зажить честной добропорядочной жизнью, переехать в Канаду и заняться рыбалкой – позвольте сразу вас разубедить: это не совсем так. Наташа хочет открыть свое собственное агентство по решению чужих проблем и прямо-таки жаждет нанять меня. И под проблемами имеются ввиду люди, а не котята, забравшиеся слишком высоко на деревья, а под решением – их устранение. Два года назад, стоило только мне получить у лендлорда ключи и переступить порог этой квартиры, Наташа проскользнула в приоткрытое окно, ловко увернулась от запущенного в нее ножа, швырнула в меня папку с моим делом и заявила, что нам нужно поговорить. Мы еще немного подрались для приличия, но в итоге я сдался, потому что эта женщина чересчур хороша в рукопашной, а мне не очень-то хотелось в первый же день рушить интерьер своего нового жилища. В общем, я позволил ей высказаться. Она сходу предложила работать вместе. Я отказался. Тогда она ударилась в воспоминания о том, как мы когда-то уже работали на одну организацию и технике ближнего боя ее учил именно я. Я пожал плечами, но втайне преисполнился гордостью. Потом она сказала, что мы даже какое-то время встречались. Я ответил, что не помню этого и в повторении сего опыта совершенно не заинтересован. Она не обиделась и предложила выпить. Я согласился, просто чтобы посмотреть, на сколько ее хватит. Оказалось – надолго. Все-таки русские – отличные собутыльники, если вы не против многозначительных пауз в беседе и меланхоличных вздохов. Мы пили и болтали до шести утра, и она уходила, твердо держась на ногах. Так у меня появился первый в жизни друг. Ну, в той ее части, которую я помню хорошо. С тех пор она не перестает пытаться соблазнить меня идеей работать под ее начальством. Я раз за разом ей отказываю. А папка с моим делом так и стоит у меня на книжной полке, зажатая между «Путеводителем для путешествующих автостопом по Галактике» и юбилейным выпуском комиксов про Бэтмена. Я открыл ее лишь раз, чтобы узнать свое имя – Джеймс Бьюкенен Барнс, – дату рождения – 10 марта 1917 года – и происхождение металлического протеза – потерял левую руку во время Второй Мировой. Остальное меня мало интересует. Назовите меня эгоистом, мне плевать, это не самый мой страшный недостаток. Если вы еще не поняли, и, не дай бог, прониклись симпатией – не надо. Я неприятный человек. Серьезно, от таких, как я, лучше держаться подальше. Я зарабатываю на жизнь, убивая людей. И в кои-то веки мне действительно начали за это платить в долларах. – Ты хотя бы подумай над моим предложением, – говорит Наташа, шмыгая носом, когда мы уже попили чай и обсудили сериалы, и книги, и ужасную погоду. Все лучшие фильмы, сказала она, были сняты по книгам, и это не обсуждается. Я хотел возразить, но я все еще не посмотрел достаточное количество фильмов и сериалов, чтобы составить убедительную статистику, да и спорить с Наташей – себе дороже, можно, даже не заметив, выболтать какие-нибудь секретные сведения, причем вообще не относящиеся к делу. – Что-то затевается. Мне трудно сказать конкретнее, я сама не понимаю пока. Но мне кажется, сейчас самое время сменить работодателя, Джеймс. Я отрицательно мотаю головой: не дождешься. Мне сложно объяснить, почему я так против этой идеи и отказываю ей; это уже стало привычкой. Нормальных человеческих привычек у меня – плохих и хороших – не больше, чем, скажем, у брокколи, в силу того, что большую часть из последних семидесяти лет я провел в глубокой заморозке, из которой меня выводили только для миссий, поэтому я их ценю. Сейчас моя миссия – жить, как живут обычные люди с их тесными квартирами, паршивой работой и несбывшимися мечтами. Надо сказать, я преуспеваю. – Лечись, Романова, – говорю я на прощание. – Как ты с таким насморком будешь в засаде сидеть? Наташа хрипло смеется и, воспользовавшись для разнообразия дверью, убегает по своим суперсекретным делам, хотя лучше бы пошла домой, выпила теплого молока с медом и завалилась в постель. Но Наташенька у нас трудоголик. Я, честно говоря, тоже не люблю сидеть без дела. Налив себе еще одну кружку чая, я возвращаюсь к работе, а именно – усаживаюсь на диван, кладу лэптоп на колени и начинаю сверлить взглядом экран, пытаясь ухватить стремительно ускользающую от меня суть текста. И только мне удается наконец поймать ее за хвост, как раздается громкий стук в дверь, и суть уносится в неведомые дали. Я громко вздыхаю и не двигаюсь с места, потому что догадываюсь, кто бы это мог быть, а потому предпочитаю прикинуться мертвым и подождать, пока этот кто-то отправится восвояси. Стучат снова. Не двигаюсь. Ну неужели не ясно? Я умер. Нет меня. Стук превращается в злобную барабанную дробь. Я аккуратно откладываю ноут в сторону, медленно плетусь к двери и открываю; нет нужды доставать из верхнего ящика комода пистолет. За дверью во всей своей красе и мощи, хищно улыбаясь, стоит Брок Рамлоу. И, хотя, в общем и целом, он субъект довольно неприятный, для меня он не представляет никакой реальной опасности. – Рамлоу! Почему бы тебе сразу же не пойти на хуй? – приветствую я его. Улыбка Рамлоу становится только шире. – И тебе добрый вечер. От тебя недавно вышла дамочка. Лица не разглядел, но корма что надо. Поздравляю, а я-то думал, у тебя там все отморожено, – при этих словах взгляд Брока соскальзывает куда-то в район моей промежности. Я оставляю его реплику без ответа, но на какую-то долю секунды мне кажется очень соблазнительной идея воткнуть ему в глаз палец своей металлической руки. Глаза у него карие и запредельно наглые, и, пожалуй, он обойдется и одним; все равно официально он уже на пенсии. А между ног у меня все в порядке, спасибо большое, я буквально этим утром проверял. И то, что Наташа меня в этом плане не интересует – так это чистый инстинкт самосохранения. Видели бы вы обратный треугольник в ее исполнении, а именно то, как она душит здоровенных мужиков своими бедрами, эту картинку не так-то просто выбросить из головы. Я на секунду зависаю на этой мысли, и Рамлоу щелкает пальцами у меня перед носом. – Дико бесит, когда ты так делаешь. Как китайский айфон, ей богу... – Что тебе нужно, Брок? Улыбка сползает с лица Рамлоу, и он растерянно чешет затылок, глядя на меня исподлобья. – У меня это, соль закончилась, не поделишься? – тихо говорит он и протягивает мне пустую солонку. Я глубоко и очень шумно вздыхаю, демонстрируя полное нежелание ему помогать. – Мог бы зайти к миссис Маккормик. – Зачем беспокоить бедную старушку? – снова ухмыляется Рамлоу и потряхивает солонкой. – Ну так поделишься? Не будь жмотом, Зимний. – Джеймс, – поправляю я его. Не хватало еще, чтобы соседи услышали. – Джеймс, – послушно повторяет он, хитро прищурившись. – Барнс, – добавляю я настойчиво. – Барнс, – склонив голову набок, как очень коварный попугай, вторит Рамлоу. – Вот видишь, легко выучить, – улыбаюсь я ему покровительственно. – Ну хорош выпендриваться, – теряет терпение Рамлоу. – У меня уже вода закипела. Пасту решил замутить. Я какое-то время смотрю, как он неловко переминается с ноги на ногу, но в итоге киваю. – Даже не смей заходить и чувствовать себя как дома, – говорю я строго и отправляюсь на кухню. А мог бы, например, просто вырвать ему кадык. Раньше мы с Рамлоу работали вместе. Но, судя по холодку, что каждый раз пробегает у меня по спине при виде его фирменной ухмылки, мне это не особо нравилось. Человек он, надо сказать, примечательный, даже выдающийся. Как минимум потому, что он единственный, кому удалось уволиться из Гидры, забрав с собой половину своего отряда, вытрясти для себя и своих людей выходное пособие и послать босса на три буквы. Ну и остаться после этого в живых. Что сподвигло его на этот поступок, до сих пор остается загадкой. Теперь он работает по найму, регулярно получает подряды от той же Гидры и, в общем, не скучает без дела. Почему он решился поселиться в моем доме на этаже ниже? Это яснее ясного – делать мою жизнь невыносимой, хотя казалось бы, куда уж больше. Ему приплачивают, чтобы он следил за мной, причем сразу две конкурирующие организации – Гидра, разумеется, и Щ.И.Т. Неплохо он устроился, да? Возвращаясь домой после каждого задания, я прочесываю свою квартиру в поиске жучков и скрытых камер, исправно их нахожу, собираю в пакетик и подбрасываю ему под дверь. В отместку я иногда забираюсь к нему в квартиру и заливаю горчицу в тюбик с зубной пастой, меняю стик твердого дезодоранта на сливочное масло или забираю последний рулон туалетной бумаги. Последнее производит самое сокрушающее воздействие. А однажды я ему в сахарницу соль засыпал. Это немного по-детски, признаю, но его раздосадованный вопль и поток забористого мата, что разбудили меня на следующее утро, – бесценное пополнение в копилке моей долгосрочной памяти. И все же удивительно, как он при таком пристальном внимании к моей скромной персоне так и не засек Наташу. Он ведь вместе с ней когда-то работал в Щ.И.Т. Впрочем, Рамлоу славится далеко не своим продвинутым интеллектом и наблюдательностью, а любовью к спецэффектам. Разворотить полгорода, устраняя какого-нибудь зарвавшегося наркобарона, красиво повзрывать, поотрывать головы всякой мелкой шелупени – вот это к нему. Погони, драки, разбитые тачки – вся эта мишура, что так красиво смотрится в вечерних новостях. Чуть не забыл упомянуть изощренные садисткие пытки – это идет отдельной строкой в его прайс-листе как «организация допроса». За ваши деньги забьет допрашиваемого до полусмерти хоть пакетиком чая. Я возвращаюсь к двери и протягиваю Рамлоу наполненную до краев солонку. Я не жадный. Я пассивно-агрессивный. – Спасибо, выручил, – вполне даже искренне благодарит Рамлоу. И тут я понимаю – он ждет гостей. Ради себя он бы точно готовить не стал. В этом плане мы с ним похожи – оба живем на пицце и стряпне из закусочной на углу. – Не за что. А теперь проваливай и постарайся никогда не возвращаться. – Я тоже был рад... – начинает Рамлоу, но я захлопываю дверь. – ...Тебя видеть, – доносится приглушенно из коридора, и я удовлетворенно киваю. Редкостный засранец этот Рамлоу. Но что меня в нем бесит больше всего, так это то, что он курит на балконе пожарной лестницы и весь дым летит ко мне. А иногда к нему еще приходит бывший сослуживец по фамилии Роллинз, от него у меня тоже порой мурашки по коже, и они пьют пиво и вместе смолят на балконе. Сидят там часами, иногда просто молча. Я бы подумал, что они вовлечены в более плотный теплообмен, ну, как это бывает, когда люди очень-очень нравятся друг другу, но, похоже, что обмениваются они только долгими многозначительными взглядами. Слух у меня чуткий, и скрип кровати этажом ниже я бы точно услышал. Но ночами оттуда доносится только храп Рамлоу или его же крики, когда ему снятся кошмары. А снятся они ему регулярно. Хотелось бы мне знать, что может заставить этого упыря проснуться в холодном поту. Или нет. На самом деле, скорее все-таки нет. Я возвращаюсь к дивану, ругаюсь на остывший чай и погрузившийся в сон лэптоп. Снаружи уже начало темнеть; в окнах напротив за изумрудными шторами горит приглушенный свет. Мне нравится, что кому-то пришло в голову отгородиться от скучной серой улицы тканью такого яркого, но в то же время спокойного цвета. Эти шторы появились там буквально пару недель назад, сменив стандартные пыльно-белые жалюзи, и их цвет тут же привлек мое внимание. Как только что умытая дождем зелень леса, как бескрайние просторы полей. Я даже подобрал этот оттенок – RAL 6001 – и купил себе банку такой краски. Когда станет совсем тоскливо, перекрашу стены в спальне. Правда, до сих пор мне еще не приходилось настолько отчаяться. Я проверяю время – мне пора выходить да поторапливаться, если я хочу успеть на назначенную встречу. Гребаный Рамлоу. Гребаное все. Может быть, Наташа все-таки права, думаю я, но не успеваю вспомнить, в чем именно она права, как в дверь снова стучат. Тихо, но настойчиво. Это явно не Рамлоу. – Не квартира, а проходной двор, – рычу я сквозь зубы, но послушно тащусь открывать, на этот раз захватив по пути заряженный Магнум. Глазок не проверяю, все-таки это довольно тупая ошибка, сгубившая немало беспечных идиотов. Я просто открываю дверь и застываю в изумлении. На пороге стоит, сосредоточенно ковыряясь в своем телефоне, Александр Пирс собственной персоной. Бля. _____________ * - название северокитайского языка