You were never on my side

Ölüm ardıma düşüp de yorulma Var git ölüm bir zaman da yine gel Akıbet alırsın komazsın beni Var git ölüm bir zaman da yine gel

***

Стамбул. Дворец Топ-Капы. 1639 год Султан Мурад много ли раз ты задавал себе эти вопросы? Много ли раз просил у своего разума справедливости для сердца и души? Сколько раз ты боялся? Если боялся, то чего именно? Глупец, Мурад… Не беги от этого, стой, успокой свое вздымающееся от страха сердце. Будь Тише, Мурад… Тени слишком близко, они рядом, они могут услышать тебя даже здесь, под землей. Твои страхи обоснованы, ведь ты понимаешь, что никто не спасет тебя от смерти. Ты боишься смерти, Мурад? Или же боишься мук после смерти? Но разве твои муки не начались еще при жизни на земле? Глупец в дорогом кафтане, бедолага в обличии падишаха, птица в золотой клетке, молящая о свободе. О Аллах, ты оживил мою душу, но подверг ее нескончаемым мучениям. Дарил радость и тут же отбирал ее, заставлял следовать за прекрасным ликом и подвергал разочарованиям. Заставлял ходить босым в терновнике этого гнусного мерзкого мира, пряча от меня райские сады со сладкими плодами и поющими птицами. О Аллах, ты оставил на этой земле меня своей тенью, но не сказал, куда мне идти, где мой правильный путь. Сырость помещения в котором находился Мурад не производила ни одного хорошего впечатления, разве что на крыс. Холодные стены возложенные из тяжелых булыжников давно покрылись мерзким зеленым мхом, а на пол, то и дело, с потолка тихо мелкими каплями стекала вода. Султан Мурад находился в одной из камер своего подземного обителя, что брал свое начало в самом темном переулке османского дворца. Он приходил сюда, когда сердце его уже не выдерживало болей снаружи, где светит солнце и каждое утро поют птицы. Он как ночной ворон старался сбежать от утренних благословенний и песнопений. Здесь Мурад отпускал свою проклятую душу, чтоб та спокойно могла отправиться на свободу и побродить по мрачным катакомбам. Темной сущности внутри падишаха нужно было обрести дом, обрести долгожданный покой. В этом месте демоны Мурада находили пристанище, здесь он выпускал их на волю. Этот страшный, мало кому известный, тот самый ужасающий тиран, сейчас был здесь. Если вы думаете, что знали или знаете сущность Мурад-хана, вы глубоко ошибаетесь. О тенях в его сердце никто не ведает, порой даже он сам удивляется насколько черные ядовитые змеи пропитали это сердце, бьющееся когда-то во имя справедливости и любви, возможно. Дикий холод, щекочущий тело, покрывая тело мурашками, добрался и до Мурада. Его убежище было оборудована вещами, которые вряд ли понравятся обычному человек, скажу вам больше, многих они даже напугают. Каменная стена, что располагалась паралельно железной решетке камеры, находила в себе всевозможные орудия для пыток, но в случаи султана, отпускания для души своей. Падишах вряд ли расскажет кому-то о своем увлечении, только его бостанжи, полностью покрытые в черное, знают какие страшные грехи совершает их правитель в этих неприглядных стенах. В центре комнаты находился пьедестал, и увы, уготован он был не для почестей. Если бы увидели это место один раз, вряд ли вы бы захотели возвращаться. Железные цепи, обхватывающие дрожащие тело молодой девушки, были затянуты настолько туго, что кожа ее рук и ног начала синеть. Она молчала. Единственное, что слышал Мурад, стук ее дрожащих зубов, которые она все никак не могла усмирить. Темноволосая старалась убедить саму себя, что мурашки, которые обволакивают ее тело это последствие холодных коридоров и сырых камер, но страх в ее сердце уже кричал и молил о пощаде. Она прекрасно понимала, раз она здесь, то пощады ей не ждать. Сегодня ей придется умереть. — Как твое имя, хатун? — его бас разбавил мрачные комнаты, а волны голоса дошли до стен и плавно ударились об них, создавая нагнетающий мрак, эхо. Тишина… — Елена, мой господин, — сглотнув слюну и набрав воздух через свои пухлые губы, она наконец смогла вымолвить хоть что- то. Мурад видел страх в ее глаз. Мурад понимал, что причина обжигающего ее разум страха именно он. Ему было жаль ее и было жаль себя, наверное. Насколько сильно бы он не пытался заглушить остатки своего давно прогнившего разума, все же, порой, он кричал и звенел в ушах падишаха, заставляя его испытывать настоящую боль. Он хотел хоть как-то напоить демона внутри себя, хоть как-то усмирить тот ад, что сжигал изнутри его тело. Его питал страх этой ни в чем неповинной рабыни, ведь сейчас она боялась своего хозяина большего всего на свете. И тут уже игра в сумасшедших… главное не действия, а чувства. Он не говорил, лишь наслаждался тишиной темных катакомб и иногда стекающей по каплям водой с потолков. В этой холодной тишине порой можно было услышать учащенное биение девичьего сердца, оно билось как в последний раз, ведь оно осознавало, что это действительно в последний раз. Мурад подошел ближе к девушке и жадно взглянул в ее невинные, полные боли, глаза. На удивление, в них он не нашел ни единой слезы, несмотря на пелену страха в них определенно можно было разглядеть что-то похожее на равнодушие. Ей было страшно, но она приняла это. Скорее всего сегодня она умрет, но она приняла это. — Твоя стойкость, — начал Мурад, — она нравится мне. — подушечками пальцев он обвел линию ее острых скул, — Ты не сломаешься несмотря ни на что, потому что тебе нечего терять, ведь так? — падишах ухмыльнулся и на его лице появился неприятный оскал. Темные волосы Елены, голубизна ее глаз, белоснежное тело и точенная фигура напоминала Мураду лишь об одном человеке. Каждый раз, выбирая девушек на этот стол он пытался отвергнуть фактор их схожести с его матерью, но сегодня, почему-то, не захотел это делать, да и уже не видел никакого смысла. Их отношения уже зашли в тупик, незачем уже было что-либо спасать или искать пути примирения. Сегодня они оба сожгли все мосты, она ушла на юг, а он ушел на север. Ушел в непроглядную холодную стужу собственных грехов и желаний, от куда ему уже не найти пути назад. У них не осталось сил на войну, ни у Мурада, ни у Кесем. Хотелось бы, чтобы в душах обоих наступила весна, но разве может наступить она в месте, где отныне царит вечное равнодушие? Стамбул. Дворец Топ-Капы. 1633 год Она лежала в холодном поту уже пятый час. Лекарства приготовленные лекарями вроде помогли ей, но Мурад понимал, что его Валиде спасет лишь его молитва. Испепеляющая боль наполняла падишаха мира ужасающим страхом перед смертью. Сейчас он не мог потерять ее, не мог позволить этому миру отобрать ее у него. Она должна жить, хотя бы ради него, ведь его жизнь так была зависима от нее. Султан ловил дыхание своей матери всю ночь, не отходя от своих кроватей и крепко держа ее за руки. Они были теплые, а значит у него был шанс. — Я вырос среди твоих бурь. Стал чинаром. Пустил корни в землю. Не бросай меня, валиде. Не сейчас, сейчас не время, — повторял падишах, надеясь услышать от своей матери хоть слово. — Мурад… Не оставлю тебя. Ты моя земля, ты мой рассвет. Я никуда не уйду, — Кесем прошептала это совершенно сбитым дыханием, находя в себе последние силы. Глаза его наполнились слезами. Сейчас или никогда, но в этой женщине был расположен центр его вселенной. Его теплый очаг, его обитель, его любовь. Дыхание ее было воздухом, а аромат был настолько сладок, что Мурад упивался в нем сполна. В этот миг не нужны были ни дворцы, ни богатства, ни власть за которую они так боролись. Надолго ли вас хватило, Мурад? Или кому-то из вас каждый раз надо умирать? Стамбул. Дворец Топ-Капы. 1639 год — Тогда она была на волосок от смерти, а я так боялся ее потерять. — он снова разбавил тишину катакомб своим басом, — Что же с нами стало сейчас? Больше у тебя нет времени, Мурад… Тени пришли, они рядом. Падишах отходит от девушки и находит что-то острое, иногда переливающееся от лунного блика, проходящего сквозь маленькое окошко подле потолка. Проведя пальцем по лезвию он почувствовал всю остроту своего орудия, обжигающая кровь мелкой каплей прыснула из его пальца, но он аккуратно растер ее в ладони. Мурад подходил ближе к девушке, чувствуя, как страх в ее сердце нарастает с каждым его шагом, но он ничего не мог поделать. За ним пришли и ему надо накормить голодных зверей внутри себя. Султан провел холодным лезвием ножа по разгоряченному телу юницы, разрывая ее сорочки прямо на ней. Треском ткани он упивался так, будто это треск ее костей. Вы слышали, как трещат кости? Он взглянул в ее посиневшие от страха глаза, теперь он видит, что она боится, теперь ему становится лучше. Пухлые губы Елены, когда-то алые и смеющиеся, сейчас дрожали и были блеклые. Девушка начала тихо всхлипывать, нашептывая библейские молитвы Иисуса Христа. Непонятно о чем она просила у своего бога, все же уже было решено за нее и вряд ли что-то спасет ее сегодня. Мурад начал полосовать тело христианки аккуратными порезами, в его цели не входило убить ее, лишь помучать и сполна напиться ее страхом. Повелитель терзал девушку, надеясь на то, что в его голове эта боль перейдёт к самой Кесем. Он определённо хотел совладать с ее силой, но он не мог ничего сделать. Он скинул одеяния Елены с ее хрупких плеч и напрыгнул сверху, жадно впиваясь в шею своей жертвы. Сейчас он словно дракула пытался лишить эту девушку последних сил, будто высасывая из нее жизнь. — Мурад. Не делай так, перед тобой не твой враг. Я стараюсь ради безопасности и покоя всех нас. Если ты примешь решение в гневе, то этот гнев вернется и ударит по нам. Обрывки прошлого с участием Валиде-султан стали словно большой снежный ком появляться в его голове. Валиде… вы здесь? Ее тело ломалось в моих руках, я жадно хватал ее за бедра и смотрел в напуганные глаза, так похожие на глаза ненавистной мне матери, моей матери. На ее запястьях, к которым уже так долго и крепко были прикованы железные цепи, лопалась нежная девичья кожа и стекала багровая кровь. Она захлебывалась в собственных слезах и из ее прекрасных белесых губ то и дело слышались молящие стоны и вопли о помощи. Я вошел в нее, резко и без церемоний, лишая ее последних мгновений юности. Ее будоражащий страх приятно щекочет мои нервы и я упиваюсь моментами этого мимолетного наслаждения. — А что мне оставалось? Наблюдать, как ты направляешься к погибели? — Вы так и не поняли, да? Истинная погибель — это я. Я погибель каждого, кто сомневается в моей власти. Мои крепкие шершавые ладони прошлись по ее животу, огладили воробьиные тонкие плечи. От куда же ты взялась такая? Лучше бы ты никогда не попалась мне на глаза. Твои темные локоны, что спадают с этих холодных каменных порогов и рассыпаются навесу, так прекрасны. Я уверенно двигался внутри нее, не оставляя ей надежды на спасения, ловя ее слезы большим пальцем. Мои руки обводили ее шею… Я рисую образы, рисую в своей голове собственную мать и начинаю чувствовать адскую ярость в перемешку с мерзким отвращением к самому себе. От этих мыслей действия мои наполнялись ещё наибольшей злостью и я уже не мог остановится. Моя рабыня начала кричать… — Я столько достойно правила этим государством! Государство о котором ты говоришь это я! Благодаря этой девчонке я пытался сломать собственную мать, но у меня мало что выходило. Я вжимал ее тело в холодные камни, грубо входил и слышал ее мольбы отпустить, пытался смотреть в ее глаза и увидеть в них свою Валиде. Ту самую женщину, вскормившую меня своим молоком, оберегающую меня от целого мира, женщину. Я так хотел сделать ей больно, но так боялся того, что с головы моей Валиде может упасть хоть волос. Я видел в этих глазах все, но лучше от этого мне не становилось. Наматывая ее волосы в кулак, становясь все быстрее, я рвал свою бедную жертву на части. Слёзы, кровь, я брал ее без желания и начинал брать азарт только когда в голову приходили очертания Кёсем-султан. — Ты болезнь нашей династии, ты словно ядовитая змея, что отравила нас всех своим ядом! Я желал ее. Я получил все. Все испытал. Нежность ее плоти, устремленность напрягшихся глаз, глаз, ставших мне подвластными, бешеный излив страсти, звериный восторг, чувство полного освобождения. Ее образ… Такой манящий и чарующий образ открылся моим глазам, когда я находился еще в своей измученной рабыне. Вчерашний мой визит к матери, как обычно, закончился ничем хорошем. Я упивался минутами, когда нам было хорошо вместе и в моем израненном сердце все еще теплилась надежда, что даже над нами может засветить яркий солнечный свет. Вчера мой внутренний голос опять привел меня к ней и я опять не устоял перед ароматом ее волос. Она снова отвергла меня. Прокляла каждый мой день, назвала убийцей собственного брата и попросила больше не приходить. Ей было больно, я видел это. Но до сих пор не мог понять, почему моя собственная Валиде не видела боли в моих глазах, когда она отказалась от меня, еще живого, собственного сына, меня? Ты больше не можешь это чувствовать, как убить то, что неубиваемо, намертво сидит в твоей грудной клетке, Мурад? В этом мире, полном женщин, ты выбрал ту, что сгубила все твое существо, все то хорошее что было в тебе. Мурад… почему ты не можешь достучаться до своих глубин? Вырви это из груди, вырви сердце, вырви душу… Любимый человек не может причинять столько боли, ведь так? В чем причина этой жестокости, Мурад? Неужели причина всех этих несчастий твоя собственная Валиде? Где то светлое будущие, что она обещала нам, Мурад? Она должна была стать короной на твоей голове, а в конечном итоге стала удавкой на шее… И теперь душит тебя каждую ночь, как только ты закрываешь глаза, когда ты пытаешься уснуть. Каждую ночь она посылает за тобой мрачные тени, они ведут охоту на тебя, а ты все бежишь и бежишь, пытаясь спасти остатки своего разума. Но в чем начало человека? В чем смысл его бытия? Разве смысл не начинается с матери и ее молока? Как такому грешнику как тебе Мурад верить в существование любви в этом мире, если у тебя нет даже материнской? Эй, Султан Мурад, ты — раб Аллаха, грешник, повеса, оставшийся сиротой при живой Валиде. Закрывай свои глаза падишах, тени пришли вновь…