Счастлив тот, кто бывал в Юньмэне

Обязательство было томительным и не сказать, чтобы неприятным, но и охоты взваливать его на себя Цзян Чэн не чувствовал. В кои-то веки он оказался наиболее подходящей кандидатурой для щекотливого дела — тонкая, если подумать, ирония — однако Цзян Чэн предпочел бы не вмешиваться ни в какие дела за пределами Юньмэна. И, пожалуй, Ланьлина. С оговорками. Цзинь Лин высиживал свой первый совет кланов достойно, рот открывал мало, только бросал на дядю короткие взгляды, то тревожные, то удивленные, то усталые. Скоро привыкнет, думал Цзян Чэн, крепче сцепляя пальцы и пытаясь сосредоточиться на новом витке безнадежных споров. С одной стороны — говорливый глава Яо при поддержке столь же шумных глав влиятельных орденов, с другой — холодный и молчаливый верховный заклинатель. Развлекаясь — насколько это было возможным на третий день бесполезного просиживания шелковых подушек — Цзян Чэн представлял себе бурные волны, разбивающиеся о неприступную скалу, нефритовую, как и достойно Ханьгуан-цзюня. Или стаю птиц, расклевывающих повисшее тряпкой пугало. Настроение перед близкими «плодородными лунами», как это красиво и глупо называлось в ученых книгах, было паршивым. Цзян Чэн пару раз ловил себя на том, как трогает нефритовую бутылочку с лекарством, спрятанную в рукаве. Это успокаивало, но недостаточно, чтобы избавиться от раздражения: совет в очередной раз превращался в вонючий базар, от которого невыносимо болела голова. Альфы будто не могут спорить, не выпуская волны мускусных запахов, от которых иной раз по-настоящему тошнило. Если бы Цзян Чэн мог выбирать, он стал бы бетой и никогда бы его не тревожили никакие «луны» и чужая душная вонь. Если бы у него был выбор, он не покидал бы Юньмэна. — Глава Цзян? Лань Сичэнь был альфой, но его общество Цзян Чэн готов был терпеть. Правила ордена Гусу Лань запрещали любые телесные проявления, и Цзэу-цзюнь, пожалуй, почувствовал бы себя опозоренным, если бы кто-то узнал его запах. Отчего-то Цзян Чэну казалось, что он должен быть поприятнее того, что источали старые козлы из совета кланов. — Благодарю главу Лань за эту встречу. С моей стороны было невежливо просить о ней, но… Пауза получилась многозначительной, и Лань Сичэнь с умеренным интересом взглянул на собеседника, пока Цзян Чэн подбирал нужные слова. Он не ожидал, что пребывавший уже второй год в уединении глава Лань согласится принять гостя. Пожалуй, он был уверен в обратном — и только оттого поддался уговорам совета. Неловкость встречи, сначала сглаженная почти ритуальными приветствиями и беседой о пустяках, грозила перерасти в напряженность, и Цзян Чэн вздохнул, не желая тянуть с неприятным. — Я пришел говорить с вами от имени совета кланов, Цзэу-цзюнь. Лань Сичэнь кивнул, но по безмятежному лицу словно скользнула тень. Определенно, не потому, что глава Цзян явился не просто проведать старого знакомца — они никогда не были в таких отношениях. Да и сам Цзян Чэн непроизвольно морщился, стоило вспомнить о совете. — Совет кланов просит уважаемого главу ордена Гусу Лань почтить его своим присутствием. Совет нуждается в мудрости главы Лань. На самом деле нуждался, иначе Цзян Чэн не переступил бы порог дома, который Лань Сичэнь выбрал для уединения. Выбор был хорош — за широко открытыми ставнями расстилалось поле горечавки, а в белесом горном тумане таяли соседние вершины. Тут было спокойно. — Настолько нуждается, что сам Саньду Шэншоу почтил отшельника своим появлением? Будь это не Лань Сичэнь, Цзян Чэн счел бы эти слова насмешкой. — Настолько, Цзэу-цзюнь, — сказал он и потянулся за чашкой с остывающим чаем. Как и все в этом скромном убежище, чашка была изящна и драгоценна в своей простоте. — Если так говорит глава Цзян. — Лань Сичэнь улыбнулся. Над самой близкой горой, что видна была из окон, нависла дождевая туча, и от Лань Сичэня тянуло той же неуютной прохладой, что и от дождя. Успеть бы до него. — Цзэу-цзюнь знает, что если бы я тоже так не считал, я бы не осмелился его потревожить. Лань Сичэнь кивнул, в глазах его что-то мелькнуло, но Цзян Чэну не дано было угадывать чужие мысли. — Давайте говорить начистоту, глава Цзян. Как тогда, на войне. — Лань Сичэнь тоже взял чашку, парную к той, что грела ладони Цзян Чэна. — Совет нуждается в моей мудрости из-за моего брата? На слове «мудрость» он снова улыбнулся. Чужую боль Цзян Чэн угадывал легко — это была она. — Верховный заклинатель… слишком хорош для нашего совета, — сказал Цзян Чэн, отведя взгляд. На горы смотреть так же приятно, как и на совершенное лицо Лань Сичэня, и при этом гораздо проще. — Я понимаю. — Лань Сичэнь вздохнул, и в этот момент по крыше ударили первые капли. Поднявшийся ветер склонил к земле горечавку, хлопнул ставнями где-то в глубине дома — Лань Сичэнь даже не вздрогнул — и сменился тихим шуршанием дождя. Цзян Чэн тоже вздохнул, но с досадой. У него не было даже зонта. — Дожди в эту пору незатяжные. — Лань Сичэнь чуть поклонился, будто прося прощения за нерадивость горных дождей. — Я буду счастлив, если глава Цзян переждет его в моем доме. Мы не договорили. — Я благодарю Цзэу-цзюня. — Стоило бы добавить что-нибудь про радушность хозяина и благолепие дома, но Цзян Чэн не стал. Разговор ему не нравился. — Если вы понимаете, почему я пришел, вы должны понимать и то, что эти… сложности между советом и верховным заклинателем дурно влияют на устоявшиеся связи. Устойчивость нашего мира довольно… уязвима. Непрочна. Цзян Чэн поставил чашку и тут же пожалел — стоило чуть наклониться, как знакомый жаркий ком в животе словно вспух и мгновенно переместился к горлу, заставляя некрасиво сглатывать. Это стоило назвать не «плодородными лунами», а «несвоевременными печалями». Хорошо, словно предчувствуя, он принял лекарство перед встречей, сейчас было бы неловко хвататься за бутылочку и глотать пилюли на глазах Цзэу-цзюня. — Чай нехорош? — осторожно удивился тот, глядя на помрачневшего гостя. — Разве может быть нехорошим чай в Гусу Лань? — спросил Цзян Чэн, и Лань Сичэнь отступил, только взгляд стал более цепким. — В Гусу Лань, кажется, все слишком хорошо — и чай, и верховный заклинатель. Цзян Чэн не стал ничего говорить. Он уже и так выложил все чуть ли не в лоб. Не Хуайсан, пожалуй, ходил бы вокруг и около до заката. Не Хуайсан, когда ему предложили пойти с этим разговором к Лань Сичэню еще на прошлом собрании, бурно замотал головой и даже беспомощно всплеснул руками. Цзян Чэн только нахмурился — верить в бесконечные «не знаю» того, кто узнал его тайну и, вероятно, знал ее годами, он больше не собирался. И его мало заботила темнота, упавшая между Не Хуайсаном и его «старшим братом», но было в ней что-то… дурно пахнущее, как от переругавшихся на совете альф. Цзинь Лин на роль посредника еще не годился, остальные не подходили по статусу, да и не рвались они вести беседы с уединившимся Цзэу-цзюнем. Цзян Чэну снова выпала участь меньшего из зол. — Вы пришли ко мне, а не к дяде. — Лань Сичэнь задумчиво постучал пальцами по полированной столешнице — без резьбы и позолоты, только неиспорченная красота темного дерева. — Он сейчас представляет мой орден. И у него… достаточный опыт. — Наставник Лань делает все возможное. Цзян Чэн не стал продолжать, не будет же он разъяснять главе Лань то, что и так всем понятно. Старый наставник не позволит уронить достоинство своего ордена, открыто выступив против племянника, а тот был слишком добродетелен, чтобы позволять родственнику влиять на свои решения как верховного заклинателя. — Мой брат идет по пути праведности, — сказал Лань Сичэнь, бросив взгляд на опустевшую чашку. — Совет кланов может быть уверен, что ни одно его слово не будет искажено ложью или корыстью. — Никто не сомневается в праведности Ханьгуан-цзюня. — Цзян Чэн невозмутимо сложил руки так, чтобы Цзыдянь оказался накрыт пальцами. — Мир может рушиться, но Ханьгуан-цзюнь не сойдет с пути добродетели. — Это всех устраивало после… предыдущего опыта. Лань Сичэнь говорил спокойно и ровно, никто бы не догадался, во что ему обошелся тот самый «опыт». Цзян Чэн ощутил мимолетное сочувствие — в глаза снова бросились исхудавшие запястья, выглядывавшие из белых, жестких от вышивки рукавов. — Все меняется, Цзэу-цзюнь, — сказал Цзян Чэн, едва удержав беспощадное «вам ли не знать». Этот разговор требовал от него все больше сил. — Ваш брат справедлив, но теперь этого недостаточно. В мирные времена люди склонны видеть обиду и оскорбление в пустяках. Например, в заклинании молчания… — Неужели Лань Ванцзи?.. Цзян Чэн устало погладил пальцами висок. Голова была недостаточно ясной для важных бесед. — Это был всего лишь чей-то сопровождающий, он вовсе не имел права говорить. И, скажу прямо, я очень хорошо понимаю Ханьгуан-цзюня. Когда-нибудь он просто разнесет эту говорливую и вонючую толпу Цзыдянем. Однажды. Ему станет легче. — Брат устал, — коротко ответил Лань Сичэнь, кажется, даже не Цзян Чэну, а себе. — Вернитесь, — сказал Цзян Чэн. Вода капала с крыши на деревянную веранду с глухим, размеренным звуком, словно отмеривая время между словами. В животе было неприятно горячо, но хотя бы не тошнило — его лекарь из года в год совершенствовался в своем мастерстве. — Я не готов ответить вам прямо сейчас, глава Цзян. Хотя бы не безоговорочный отказ. Слова закончились, но молчать с Цзэу-цзюнем было легко. Как всегда в проклятые «луны» Цзян Чэн чувствовал слабость, хотелось откинуться назад, а лучше — лечь на вышитые облаками подушки, но приходилось держать спину прямо и чинно пить чай, глядя на смазанный дождем горный вид. Несчастную горечавку прибивало к земле. Застывший рядом Лань Сичэнь вдруг повел головой, тонкие ноздри затрепетали, будто он пытался уловить еле заметный аромат. Беспокоиться Цзян Чэн не стал — что бы ни тревожило обоняние главы Лань, это точно был не его течный запах. К счастью, решить эту проблему оказалось легче всего. Она сама себя решила, а Цзян Чэну остался только незаметный шрам в основании шеи. Дождь усиливался, убаюкивающе-монотонный, и Цзян Чэн пригубил остывший чай, прогоняя сонливость. Усталость и лекарства — плохое сочетание, когда нужно держать лицо и вести разговоры, от которых ноют зубы. Лань Сичэнь, несомненно, заметил состояние гостя, пусть и промолчал с неуловимой улыбкой на губах. — Я люблю сидеть здесь в тишине. — Он нагнулся, аккуратно поставив чайник на жаровню. — Или как сейчас, слушать дождь. Разделите со мной медитацию, Цзян Ваньинь… если, конечно, желаете. И ведь наверняка он делает это из лучших побуждений. Цзян Чэн усмехнулся, но предложение оценил — очень любезное, почти дружеское. — С удовольствием, Лань Сичэнь. Расслабиться Цзян Чэн себе не позволил, по крайней мере, не до конца. Облегчением было просто прикрыть глаза, будто бы отдаляясь от внешнего мира, и сосредоточиться на медленно текущей по телу ци. Лань Сичэнь чуть пошевелился — еле слышно зашуршал плотный шелк, но этот звук тотчас исчез в мерном шуме дождя. Обостренное обоняние улавливало его запах, но это был не более чем оставшийся на волосах и одежде аромат курительных трав и благовоний. Люди пахнут, отстраненно думал Цзян Чэн, и почти всегда неприятно. Хуже и лучше всего пахли альфы — ему доводилось встречать тех, которых желало тело, и не будь он главой великого ордена… Да даже если бы не был. Ему не нужна связь, которая стала бы для него знаком слабости, — даже мысль об этом болезненно задевала гордость. Он искал женщину, чей запах сказал бы ему, что она сможет родить от него детей, и не находил. Такие встречались гораздо реже пахнущих плодородным семенем альф. Столько коротких, пустых встреч, столько тетушкиного недовольства. Не смешно ли — единственную подходящую девушку он встретил в борделе, и тогда, десять лет назад, он был слишком самоуверен, чтобы допустить рождение ребенка от проститутки. Юньмэн Цзян слишком долго ждет наследника. Советники уже осмеливались не просто намекать, а прямо говорить про более простой путь, но, все демоны ада!.. Раздвинуть ноги перед каким-то альфой… — Цзян Ваньинь. Цзян Чэн, вздрогнув, открыл глаза и только тогда осознал, что задумался слишком глубоко — не заметил, что дождь закончился, а Лань Сичэнь успел заварить новый чайник пахучего местного чая. — Горный воздух поистине целебен, — сказал Цзян Чэн, принимая из его рук чашку. Его чуть повело — всему виной внезапное пробуждение, и пальцы невольно коснулись чужих. — Благодарю. Руки у Лань Сичэня были горячими, даже после долгой неподвижности на прохладном воздухе. И в этом Цзян Чэн мог только позавидовать альфам. — Я не должен был вам мешать… Но вы выглядели неспокойным, и я позволил себе прервать ваши размышления. Лань Сичэнь не сказал «медитацию», его не могли ввести в заблуждение закрытые глаза Цзян Чэна и расслабленно лежавшие на коленях ладони. — Дела ордена, — неопределенно ответил Цзян Чэн. — Вы знаете, насколько все бывает... обременительным. — Конечно. — Лань Сичэнь кивнул, глядя куда-то вдаль. — Бремя, которое нельзя бросить. Но, подумал Цзян Чэн, ты бросил. Больше года среди горечавки и гор — и тебя нужно уговаривать взвалить его на плечи снова. Бесконечные прошения, нечисть, которой все еще больше, чем заклинателей, способных с нею справиться, недовольные горожане и крестьяне, думающие, что ими пренебрегают, расплодившиеся после неурожайного года разбойники, вспышки гнилостного мора... Злое, навеянное завистью и болезненным утомлением чувство прогнать оказалось легко. Не Цзян Чэну судить главу Гусу Лань и сомневаться в его достоинстве. И не потому, что предательство пережить нелегко — Цзян Чэн же как-то пережил, это потом оказалось, что он был дураком. А после войны, когда Юньмэн терзала заполонившая леса и озера нежить, Пристани Лотоса помог Лань Сичэнь, взяв на себя пограничные земли, а потом, когда опасность прошла, беспрекословно их вернув. Гусу Лань тогда тоже было трудно. Цзян Чэн не мог обвинить его главу в слабости. Но лучше бы Лань Сичэнь вернулся — все в том же Циюне, на самой границе с Гусу Лань, зарезали уже третьего торговца с обозом, и Цзян Чэн подозревал, что логово банды находится на их землях. Ему еще придется говорить об этом с Лань Циженем, и бодрости это не прибавляло. — Вы напомнили мне, что наш долг важнее наших потерь, глава Цзян, — сказал Лань Сичэнь, улыбнувшись. — Благодарю вас. — Я не думаю, что вы забывали об этом хотя бы на день, — ответил Цзян Чэн, едва удержавшись, чтобы не фыркнуть. Это было бы неприлично в обществе человека, который не был ни другом, ни неважным чужаком, чтобы позволить себе забыть о вежливости. — Вы слишком добры ко мне, Цзян Ваньинь. — Вы вернетесь? Они заговорили почти одновременно, но ответил на вопрос Лань Сичэнь — кивком и бледной улыбкой. Ночью, то мучительно проваливаясь в тяжелую дремоту, то просыпаясь от озноба — вечного спутника проклятых «лун», никакое лекарство не могло полностью перебить телесный огонь, — Цзян Чэн тоже думал о долге. Гладил болезненно напряженный живот и думал. Он тоже не забывал о нем ни на день. Утро в Облачных Глубинах радовало прохладой, которую кто-то бы мог назвать чрезмерной, но Цзян Чэну так легче дышалось. Ночной жар прошел, да и слабость была сносной, особенно, если учесть почти бессонную ночь. На полпути к павильону, в котором проходил совет — в свою библиотеку Лани перестали пускать с тех самых пор, как сотню лет назад кто-то из неумеренно гневливых глав применил там огненный талисман, — Цзян Чэн столкнулся с Лань Сичэнем. Едва взошедшее солнце мягким светом ложилось на бледное лицо и изысканные одежды, улыбка не сходила с четко очерченных губ. Глава Лань будто и не уходил в уединение на год. Даже больше — время летело стремительно, Цзян Чэну то и дело напоминали об этом озабоченные советники. Странно было бы разойтись, раз уж нужно им было в одно место, и в павильон они пришли вместе, одновременно перешагнув высокий порог. Цзян Чэн был доволен — пусть те, кто считал главу Цзян неспособным на переговоры, заткнут злые рты. Приятное, пусть и мимолетное торжество. — Брат, — сказал Лань Ванцзи, когда Лань Сичэнь опустился на подушку, предназначенную для главы Гусу Лань. Цзян Чэн сел напротив, перехватив быстрый, внимательный взгляд треклятого верховного заклинателя. Для него явление старшего брата вместо дяди не было неожиданностью, и Цзян Чэн удивился бы, стань оно таковой. На месте братьев Лань он бы просидел ночь, готовясь к совету, хотя кто поймет этих Ланей? Главы зашумели, приветствуя возвращение Лань Сичэня, кто-то даже казался искренне обрадованным, но Цзян Чэну гул голосов был неприятен — их было слишком много. В этом году снова явились все осторожные домоседы и вечно хворающие старики. Верная примета мирного времени. Глядя, как поднимается с места глава Цуй, Цзинь Лин, сидевший по левую руку от дяди, не удержался от тихого стона. — Снова эти дрязги. Цзян Чэн его не одернул — не хватало еще, главу великого ордена. Только медленно вздохнул и выдохнул, готовясь к неизбежному. — Вчера целый день, — бубнил Цзинь Лин, к счастью, так, что слышали только он и сопровождавшие их советники. — Сегодня. Из-за десятка сосен и пары камней. Цзян Чэн поморщился — не один глава Цзинь устал от нудной тяжбы трех мелких кланов, но за каждым стояли ордены позначительнее, и делили не столько сосны, сколько статус. Но бубнить про хреновы сосны хотелось и ему. За спиной согласно вздыхали, и даже верховный заклинатель, кажется, нетерпеливо дернул пальцами. До полудня, впрочем, все шло на удивление гладко, никто даже голоса не повысил, и Цзян Чэн почти поверил, что спокойно доживет до вечера. Альфы присмирели, верховный заклинатель молчал, Цзинь Лин с серьезным лицом рисовал на бумагах Фею — получалось похоже. Буря грянула, когда Лань Ванцзи сказал короткое и резкое «нет». Слишком резкое, не позволяющее проигравшим изобразить гордое равнодушие и сохранить лицо. Цзян Чэн нахмурился и встретился взглядами с Лань Сичэнем — тот смотрел обеспокоенно, хотя все еще улыбался. Лань Ванцзи был всецело прав в своем «нет», но демоны его побери!.. Двое из трех глав соперничающих кланов были альфами, пусть и не самыми сильными, несдерживаемый тяжелый запах поплыл под деревянными балками, кто-то из них протестующе воскликнул «Верховный заклинатель чрезмерно суров и не слышит!..», на наглеца шикнули, но было поздно. Негодование, подпитываемое демонстративным довольством соперников, прокатилось волной, тут же припомнились старые обиды, свои и чужие, и запахов стало больше, душная вонь забивалась в ноздри, и только бетам это не мешало. Лань Ванцзи даже глазом не дернул, зато несколько омег поспешили покинуть павильон. Цзян Чэн был на том уровне совершенствования, где уже не имеет значения, кто ты — альфа или омега, но сегодня его терпение было на исходе. Или — если быть честным с собой — виной всему было решение, которое он принял ночью. Он отрезал путь отступления с хладнокровием генерала, жгущего мосты за своей армией. Грозовая тяжесть его ци упала на вскочивших с мест глав, перекрывая тошнотворные запахи и заставляя дураков замолчать. Кому-то стало плохо, но Цзян Чэну не было до этого дела. Ярость рвала его изнутри, глуша все чувства, которые могли ему помешать. Стол треснул, когда он ударил по нему кулаком. — Глава Цзян!.. — Лань Сичэнь подался вперед — для него собравшаяся в воздухе ци не была угрозой. Лань Ванцзи привстал, опираясь на свой стол. Хорошо, Не Хуайсана на этом совете не было, он бы точно сподобился изобразить обморок. — Я прошу глав успокоиться, — сказал Цзян Чэн, и его «прошу» было опасным, как гроза над рекой. — И если уважаемые главы «драконьего рода» не прекратят, демоны их побери, вонять как старые козлы, я лично приму меры. И они никому не понравятся. — Дядя, — прошептал Цзинь Лин, но Цзян Чэн не повернул к нему головы. Время застыло тягучей смолой. Лань Ванцзи сел, храня молчание, и тишина на мгновение показалась оглушительной, только за спиной довольно вздохнул советник Цаосюн — Цзян Чэн почти ощутил его облегчение. Будь его воля, Цзян Чэн выносил бы уже десяток сыновей для ордена. Потом Лань Сичэнь чуть поклонился, словно извиняясь, и доброжелательно улыбнулся собравшимся. — Думаю, глава Цзян выразил наше общее желание, — сказал он, поправляя безукоризненные рукава. — Достойно сохранять спокойствие даже когда небеса не способствуют нашим намерениям. Особенно, как верно сказал глава Цзян, господам «драконьего рода». — Но глава Цзян… — начал кто-то из дальних рядов, и Цзян Чэн нахмурился, выискивая взглядом дурака. Пускай обсуждают ошеломляющую новость где-нибудь подальше от него. И пусть хоть один альфа посмеет взглянуть на него с превосходством!.. — Мы не будем возвращаться к принятому решению, — объявил Лань Ванцзи, будто ничего не случилось. Холодный голос прокатился над затихшими главами и их свитами, напоминая Цзян Чэну вчерашний дождь. Только люди хуже горечавки — та молчит, а людям не заткнешь рты.