Счастлив тот, кто бывал в Юньмэне

Казнь и все сопутствующие неприятные церемонии закончились, когда солнце уже почти коснулось земли. Лань Хуань не собирался оставаться в Цияне на ночь — до того, как Цзян Ваньинь предложил ему прогуляться в бордель, и перемена планов главы, кажется, насторожила адептов, но кто осмелился бы ему возразить? Свита возвращалась в Облачные Глубины без него, а сам Лань Хуань остался ждать ночи и Цзян Ваньиня. — Так и знал, что отыщу вас тут, — проворчал тот, прервав своим появлением медитацию. Место для нее подходило — недалеко от дороги и реки, но пустынное и закрытое от чужих глаз зарослями ив. Слышно было, как ниже по течению перекрикиваются припозднившиеся прачки. Цзян Ваньинь был одет в черный плащ с капюшоном, в наступивших сумерках виднелся только его подбородок и кривившиеся в усмешке губы. — Это вам. Такой же плащ он отдал Лань Хуаню, хотя тот и так был одет в темно-синее, почти черное в темноте платье. — И накиньте капюшон, вашу ленту не стоит показывать. Лань Хуань послушно опустил капюшон пониже, ступая рядом с Цзян Ваньинем: тот, казалось, хорошо знал дорогу. — Не спросите, зачем мы идем в бордель? — насмешливо спросил Цзян Ваньинь, когда разукрашенный алыми фонарями дом показался за поворотом. Переулок был узким и оттого, наверное, казался многолюдным. — Думаю, у вас там есть дело, — расплывчато ответил Лань Хуань, с интересом и смущением изучая девушек, одетых ярко и совсем легко — не для прохладной ночи. Среди них попадались и омеги, источавшие сладкие и, похоже, усиленные зельями запахи. Такими торговали тут же, в ярких, не внушавших доверия лавках. — В борделе всегда есть дело. Потрахаться, например, — буркнул Цзян Ваньинь, и щекам стало горячо. Лань Хуань был уверен, что Цзян Ваньинь таких намерений не имел — сегодня, по крайней мере, — но воображение уже нарисовало ему картину, словно из запретного сборника весенних картинок, которыми тешились юнцы. Цзян Ваньинь и эти раскрашенные красотки в невесомых платьях на широкой кровати, а сам Лань Хуань смотрит, как сплетаются в непристойном единении тела… — Капюшон ниже, — тихо сказал Цзян Ваньинь и перешагнул порог борделя. — Хозяйка! Повелительный голос и осанка выдавали в нем знатного человека, неудивительно, что маленькая, выбеленная и нарумяненная почти как ее товар хозяйка угодливо склонилась перед господами. — Те разбойники, которых казнили, — сказал Цзян Ваньинь незнакомым голосом, от которого у Лань Хуаня по рукам побежали мурашки. — Они же ходили в твой бордель? — Господин, наверное… — Я знаю, что твой. — Разболтанным движением, таким же незнакомым, как голос, Цзян Ваньинь махнул кистью, останавливая хозяйку. — Я хочу комнату той сучки, к которой ходил главарь. И не вздумай меня обмануть. — Ах, господин хочет тако-ого, — понятливо протянула хозяйка, бросив взгляд на молчаливо замершего Лань Хуаня. — И компания у господина своя? — И серебра у господина достаточно. — Увесистый мешочек упал прямо в жадно растопыренные пальцы. Цзян Ваньиню все это было не впервой, подумал Лань Хуань с острой, ножами воткнувшейся в сердце ревностью. В душном от дешевых благовоний воздухе ему снова чудился горький запах, и раненое сердце билось так, будто он преодолел не десяток ступенек до второго этажа, а взбежал по лестнице, ведущей к Облачным Глубинам. Когда за ними захлопнулась дверь, Лань Хуань резким движением сбросил капюшон, словно тот мешал ему дышать, и Цзян Ваньинь, обернувшись, удивленно на него посмотрел. Лань Хуаню пришлось натянуто улыбнуться. — Похоже, не обманула, — сказал Цзян Ваньинь, осматриваясь. Комната была небольшой, но убранной со вкусом и даже намеком на богатство. — Говорили, что этот дурак Бай устроил своей шлюхе роскошное гнездышко, а это явно лучше обычного. Небрежное слово заставило Лань Хуаня сжать зубы. — Что ж он ее не выкупил? — холодно спросил он, разглядывая обстановку, от которой все больше было не по себе. Взгляд привлекала широкая, под алым пологом кровать, выкрашенная в красный с золотом цвета — и золотые украшения на ней были совершенно непристойны. — Зачем? — Цзян Ваньинь подошел к кровати и сорвал с нее покрывало. Сердце Лань Хуаня снова зачастило, а в низу живота сладко потянуло. — Привел бы в дом отца? Похоже, их обоих все устраивало, так что не переживайте, Лань Сичэнь, его сучка давала всем. Напоминание о позорных обличениях Бая-младшего обожгло, словно в лицо плеснули кипятком. Цзян Ваньинь не простит оскорбления — ни мертвому Баю, ни Лань Хуаню. Подушки-валики полетели на пол вслед за покрывалом, но Цзян Ваньинь выглядел скорее как ведущий следствие чиновник, чем как… Лань Хуань прикрыл глаза ладонью, отгоняя непрошенное видение. — Что вы стоите? Ищите. Тайники, вообще все подозрительное. Все, чего не должно быть в приличном борделе. — Но откуда мне знать, чего не должно быть в борделе? — спросил Лань Хуань, снова чувствуя обиду, на которую не имел права. Цзян Ваньинь, кажется, закатил глаза — он слишком быстро отвернулся, чтобы можно было это утверждать, но недостаточно, чтобы не вызвать подозрений. Впрочем, Лань Хуань не собирался его за это осуждать. Он огляделся еще раз — аляповатое убранство комнаты для него, привыкшего к чистоте линий и строгости Облачных Глубин, казалось одновременно отталкивающим и странно привлекательным. В красных занавесях и грубой резьбе была та же порочность, что в полуголых девушках, глазевших на него на улице. Вернее, думал Лань Хуань, обводя рукой украшавшую стену картину с томной красавицей, порочность была не в них — но они были предназначены будить ее в телах и душах своей вызывающей, дешевой откровенностью. Томная красавица, наблюдавшая за утиной парой на пруду, улыбалась так, словно знала, чего на самом деле хочет почтенный глава Лань. Но тайников за картиной не оказалось. — Я проверял, никаких заклятий и талисманов. И ловушек тоже. Если что-то и есть, это обычный тайник. Комнату, конечно, обыскивали, но ни серебра, ни безделушек, ни даже платьев подороже не нашли, только дешевые тряпки. Цзян Ваньинь, встав на кроватный столбик, обшаривал верх балдахина. Так стройная фигура казалась еще изящнее, а изгиб спины в пояснице — круче. Лань Хуань не стал отводить взгляд, словно бы витавшая в полном благовоний воздухе порочность завладела и им. Все, о чем он мог думать — как бы уронить Цзян Ваньиня на разворошенную кровать и вжаться в него, сорвать темные одежды, перевернуть на живот, открывая беззащитный затылок… — Твою мать, — выругался Цзян Ваньинь, сдавленно чихая, и Лань Хуань вздрогнул. — А пыли!.. — Я проверю стены, — сказал он, быстро отворачиваясь. Щеки и шея горели, наверное, он сейчас был краснее этих занавесей. — Простучите, может, что найдется, — согласился Цзян Ваньинь, снова мягко чихнув. — Может, нам и повезет этой ночью. Судя по тому, как тут вели следствие… — А если нет? Цзян Ваньинь, не оборачиваясь, пожал плечами. — Значит, я ошибся и заставил вас потратить время на неприятную ерунду. Я обязательно принесу вам свои извинения, глава Лань. — Не стоит, глава Цзян. Я в любом случае не сочту встречу с вами напрасной тратой времени. Цзян Ваньинь промолчал, а Лань Хуань не был настолько простодушен, чтобы принять это за безразличие. Его взгляд все возвращался к напряженно застывшей фигуре — Цзян Ваньинь, легко удерживая равновесие, проверял, не полые ли внутри перекладины, на которых висел балдахин. Полы его одежд раскрылись, больше обычного открывая взгляду стройные бедра. Так не бывает, подумал Лань Хуань, чтобы даже от этого у него внутри все сжималось — от того, как ему это нравится! Стены, к счастью, отвлекали, хотя звук был глухой и обычный — никаких тайников. Только около самого изголовья кровати, невысоко от пола, он поменялся. И то, если бы Лань Хуань не был так тщателен, чтобы простучать панель сверху донизу, вряд ли бы они что-то заметили. — Стойте! Цзян Ваньинь подошел, став совсем близко, и Лань Хуаню пришлось приложить усилия, чтобы выглядеть невозмутимо спокойным. Он еще раз осторожно постучал по резной панели — с виду она казалась тяжелой и прибитой к стене на века. — Я думаю, мы нашли. За аккуратно снятой панелью обнаружилась узкая ниша с несколькими свертками. Тяжелыми — Лань Хуань взвесил один в руке. — Серебро, — сказал Цзян Ваньинь, улыбаясь, и нехорошо сузившиеся глаза придавали ему хищный вид. И невыносимо привлекательный. — Если оно тут осталось, значит, любовник того дурака не ушел сам. Он пах горечью, совершенно точно пах. — Лань Сичэнь? И даже имя в его устах звучало по-другому, до мурашек по коже и вставших дыбом волосков. — Вы могли бы сделать это днем, без притворства, — сказал Лань Хуань, бросая свертки на кровать. Он хотел сказать не это, но… Он просто не умел сказать нужное. — Я мог бы и вас не брать, — спокойно ответил Цзян Ваньинь, скрестив руки на груди. Зрачки у него были широкие и блестящие, а горьким пахло все сильнее. Наверное, так сходят с ума, почти удивленно подумал Лань Хуань, когда его словно толкнуло вперед. Лицо Цзян Ваньиня оказалось совсем близко, бросилась в глаза крошечная родинка в уголке рта, и Лань Хуань прижался к ней — к родинке, потом к губам — чувствуя, как плывет мир вокруг них двоих. Губы у Цзян Ваньинья были сухими и неожиданно податливыми. Лань Хуань даже не понял, что это, когда его повлекло к нему еще ближе и болезненно дернуло волосы — горячая рука схватила его за шею, заставляя склониться. Цзян Ваньинь целовал его так же жадно, как Лань Хуань — его самого. Ответное, разделенное на двоих желание лишало разума. Лань Хуань едва мог удерживать себя от того, чтобы не зарычать самым властным, самым собственническим «драконьим эхом», заставить Цзян Ваньиня сладко стонать и подчиняться, подставляя шею его зубам. — Нет, — хрипло прошептал Цзян Ваньинь. — Нет, какого хре… Уложить его на кровать — как мечталось — было просто. Он и не сопротивлялся, его собственная сущность жаждала того же, что и «драконья» Лань Хуаня, и сейчас она была сильнее разума. Хриплое, ломанное «нет» не могло остановить ни «дракона», ни «феникса». — Горько… Ты пахнешь. Так хорошо. — Лань Хуань чувствовал, как дрожит тело под ним, неловкая рука метнулась вверх, то ли в попытке ударить, то ли обнять. Звякнуло брошенное на кровать серебро — Цзян Ваньинь задел сверток локтем. Мир становился темным и жарким. Лань Хуань застонал, прижавшись к бедру Цзян Ваньиня твердым членом — одежда не могла ничего скрыть, и ответный отчаянный стон лишь подстегнул, разрушил еще одну из придуманных ими преград. Запах вырвался сам — Лань Хуань забыл, что должен сдерживаться, он вообще все забыл… — Нет! — А Цзян Ваньиня он словно привел в чувство. Он вырывался — и уже не для вида, Лань Хуань вскрикнул от боли, когда под ребро заехало кулаком. Тяжелая, грозовая ци заполнила комнату, отбрасывая его к изножью кровати. Этого хватило, чтобы прийти в себя. — Я… Простите. — Лань Хуань тяжело дышал, глядя, как Цзян Ваньинь с усилием садится на кровати, поджав под себя ногу. Его одежда была в беспорядке, а он не помнил, как мял и рвал ее, обнажая ключицы и грудь. Почему-то именно открывшийся шрам, темный и страшный, окончательно отрезвил Лань Хуаня. Он вспомнил, где видел похожие — на спине брата. — Нет, не просите прощения, — сказал Цзян Ваньинь и вытер рот тыльной стороной ладони. Словно хотел стереть поцелуи, подумал Лань Хуань, чувствуя, как горят его собственные губы. — Я виноват ровно настолько же, насколько и вы. — Я… Брать на себя ответственность было бы оскорблением. Лань Хуань встал, поправляя одежду, и Цзян Ваньинь последовал его примеру. Деньги положили в мешочек цянькунь — его Цзян Ваньинь сунул в рукав, на мгновение обнажив худое запястье. И Лань Хуаня снова едва не повело. «Дракон» в нем ревел от голода, но распрощались они у Западных ворот вежливо и почти сухо. Несколько ночей после всего этого Лань Хуань не мог толком спать — во сне он снова и снова возвращался в комнату с красными занавесями, а Цзян Ваньинь лежал под ним на широкой кровати, разводил бедра шире и говорил «да» вместо «нет». Сны были яркими и чудовищно живыми. В старом трактате он вычитал, что так и должно быть у тех, кто связан «небесным зовом», но разлучен людьми или обстоятельствами. Впервые в жизни Лань Хуань чувствовал себя достаточно обозленным, чтобы желать Цзян Ваньиню того же — и трехкратно! Чтобы сводило от желания ноги, жар не давал сомкнуть глаз, а самая холодная вода не охлаждала! По утрам теперь вставать было трудно, и, что хуже всего, душевная и телесная сумятица оставляли след на его лице. Дядя хмурился, встречая его за завтраком и обедом, а юные ученики бросали любопытные взгляды. Они еще не научились делать это незаметно. На пятый день после встречи в Цияне, когда Лань Хуань сидел с дядей в библиотеке, разбирая обветшавшие книги из закрытого хранилища, принесли два письма. — Ванцзи? — спросил дядя, бросив взгляд на верхнее и узнав почерк. Никто бы не поверил, что он может вложить в имя племянника столько тепла. Лань Хуань открыл конверт, сдерживая торопливость рук. Он давно ждал весточки, хотя на волнения за брата у него не оставалось сил — и за это было стыдно. — Он возвращается? — Дядя крепко сжал в пальцах хрупкие бамбуковые дощечки, едва ли осознавая это. — Да, — сказал Лань Хуань, снова пробежав глазами по ровным рядам иероглифов. — Но сначала он хочет встретиться со мной. — Не в Облачных Глубинах? — Дядя покачал головой. — Что ж. — Ты думаешь, это из-за господина Вэя? — осторожно спросил Лань Хуань. — Как будто ты в этом не уверен! — в сердцах сказал дядя и положил, не глядя, книгу на самый край стола. — Как будто он не за ним ушел! — Если дело в этом, дядя… — Лань Хуань замялся, стараясь смягчить слова, но сказать ничего не успел. — Пусть возвращается один или с ним. Книга все-таки упала, с треском раскрывшись прямо на полу, и дядя принялся скручивать ее заново, — Хорошо, дядя. — Лань Хуань не стал дразнить его наигранным удивлением или чрезмерным послушанием. — Я поговорю с Ванцзи. Дядя словно и не услышал. Вздохнул и взялся за следующую книгу, но перед этим посмотрел на Лань Хуаня. Пристально, так, что было понятно — думает он не только о Ванцзи. Второе письмо, скрепленное печатью с лотосом, было о смерти. Хозяйку борделя постигла та же судьба, что и разбойников, но ее казнь не почтили своим присутствием главы великих орденов. Да и казни не должно было быть — за смерть принадлежащего борделю омеги или присвоение награбленного серебра хватило бы тридцати ударов палками или даже откупа. Цзян Ваньинь, наверное, был очень зол. Письмо было сухим и коротким, но и оно стало бы достаточным предлогом, чтобы наведаться в Пристань Лотоса, — Лань Хуань так бы и сделал, если бы не письмо брата. Желание немедленно увидеть Цзян Ваньиня было острым и требовательным, показалось даже, что прохладный, чистый воздух библиотеки окрасился знакомой горечью. В Илин он приехал раньше оговоренного срока, когда утро еще было в своей середине и не спешило становиться днем. Нашел нужный постоялый двор, передал коня мальчику из прислуги — до вечера, как раз тогда обещал прибыть Ванцзи. Предложенный хозяином чай Лань Хуань решил выпить в общем зале, почти пустом поздним утром. Чай оказался хорош, по крайней мере, лучше того, что обычно подавали в средней руки гостиницах, и это можно было счесть хорошим знаком. — Господину принести что-нибудь еще? — осведомилась подавальщица, улыбаясь. — Сейчас нет, я вернусь позже. — Лань Хуань тоже улыбнулся, и девушка залилась краской. — Благодарю. Девушка кивнула и принялась протирать соседние столы, то и дело бросая на него взгляды. Лань Хуань не боялся, что его узнают. В темной одежде и с прикрытой волосами лентой его вряд ли можно было принять за главу великого ордена, и даже на просто высокородного заклинателя он сейчас не был похож — многие люди видят не человека, а его одежду и убранство. Было приятно осознавать, что он просто кому-то понравился, но мысль сразу и уже привычно перескочила на Цзян Ваньиня — на его твердое «нет» — и хорошее настроение угасло, даже чай стал словно бы хуже. И будто этого было мало, в зал ввалилась нетрезвая компания, принеся с собой шумное, отталкивающее веселье, которое запятнало утро не хуже грустных мыслей. — Ах, чтоб вас! — воскликнула девушка, выпрямляясь, но ее не услышали. — С вечера не просыхают! — И-и-иии! Трижды счастливец! Счастли.. вец! — завопил один из пьяниц. — Перед кем раздвинет ноги Юньмэн! Кажется, он пел, Лань Хуань не был уверен. А девушка раздраженно и смущенно охнула. — Опять с этим непотребством! А если юньмэнцы услышат?! А хоть бы и услышали и за своего главу языки вам повыдергивали, — зло пожелала она, и Лань Хуань встрепенулся. — Они могут услышать? — Так ведь сам глава их тут на охоте, — сказала девушка и снова покраснела. У человека всегда меняется голос, когда он говорит с тем, кто ему нравится. Интересно, у него тоже менялся, когда он говорил с Цзян Ваньинем? — Они тут уже два дня, все горы излазили. — В горах неспокойно? — Ну, мне откуда знать, у нас всегда неспокойно, еще даже до старейшины… ну, знаете, еще до него так было! Господин может расспросить юньмэнцев, они остановились у Горных ворот, там гостиница, но уж точно похуже нашей. Лань Хуань кивнул и в благодарность оставил на столе лишнего серебра — девушка провожала его сияющим взглядом. Из гостиницы он вышел, слыша за спиной нестройное пение, заставлявшее его ускорить шаг. Счастлив тот, кто бывал в Юньмэне И целовал гладкобедрых красоток… Около Горных ворот он и в самом деле увидел заклинателей из Юньмэн Цзян. Их было человек пять: темно-пурпурные одежды выделялись среди обычных серых и коричневых платьев горожан, привлекая внимание. Кое-кто даже показался Лань Хуаню знакомым, но подходить он не стал, рассудив, что Цзян Ваньиня найдет и так. Явился ли он сюда по той же причине, что и Лань Хуань? Или это действительно была обычная охота? Почему он оставил своих людей в городе? Низкие, поросшие лесом горы начинались почти сразу за воротами. Лань Хуань свернул с дороги на первом же повороте — еле заметная, каменистая тропа вела к старому кладбищу, натерпевшемуся еще со времен старейшины Илин. На таких часто бесчинствует нечисть и неупокоенные духи — но он ошибся. Вокруг каменных надгробий было тихо, и тогда Лань Хуань решил подняться на мече и осмотреться. Лес сверху казался тихим. Зеленые холмы расстилались далеко на восток, перерастая в скалистые горы, между верхушками мелькнули пара лесных озер. — Цзян Ваньинь, — тихо позвал Лань Хуань, как будто тот мог услышать и захотеть ответить. Но удача в этот день, похоже, была на стороне Лань Хуаня: едва он пересек небольшое ущелье, на пологом склоне показались крыши усадьбы. Судя по провалам в черепице — оставленной. В саду с разросшейся одичалой магнолией мелькнула фиолетовая молния. Помогать добить оставшихся лютых мертвецов Лань Хуань не стал, вряд ли бы Цзян Ваньинь обрадовался его вмешательству. Остановился в стороне, любуясь гибкими, четкими движениями и тем, как красиво взлетал Цзыдянь. Наверное, он был самым прекрасным духовным оружием, которое видел Лань Хуань — завораживающе опасные молнии со змеиными повадками. Похоже, Цзян Ваньинь действительно оставил в городе всех, кто его сопровождал, и охотился в одиночестве. — Лань Сичэнь. — Цзян Ваньинь. Они поздоровались с вежливым спокойствием, словно на банкете или совете кланов. Словно один только что не расправился с десятком лютых мертвецов, а второй не искал его и не перебирал в воспоминаниях все то, что между ними случилось. Лань Хуань молча последовал за Цзян Ваньинем к главному зданию — когда-то это был красивый дом, пусть роспись стен и поблекла, а резьбу испортили мечи и древоточцы. Странно, что не огонь. — Это поместье Мучэн, — все тем же светским тоном сказал Цзян Ваньинь, моя руки в полуразрушенном фонтане. Теперь тот больше напоминал лесной родник, но вода еще сочилась по позеленевшим камням. — Уже лет десять, как пустует. — Проклятье? — спросил Лань Хуань, хотя любопытно ему не было. — Кто-то из последователей старейшины Илин натравил на него темных тварей. — Цзян Ваньинь вытер руки прямо о полы одежды, не стесняясь простецкого жеста. Но теперь Лань Хуаню казалось, что он напряжен — едва заметная скованность проскользнула в том, как Цзян Ваньинь оглянулся, и в том, как поправил нарукавник на левой руке. — И теперь это место привлекает нечисть? — Лань Хуань подошел ближе. — И вас, — ухмыльнулся Цзян Ваньинь, присев на сухой край фонтана. — Что вы здесь делаете? Мысли у Лань Хуаня были нечистыми, тут он не ошибся. — Я должен встретиться в Илине с Ванцзи. Услышал, что вы тоже тут, на охоте. — Решили присоединиться? — Цзян Ваньинь снова стал поправлять нарукавник. Так сосредоточенно, что Лань Хуаню захотелось схватить его за руку, лишь бы он остановился. — Хотел вас увидеть, Цзян Ваньинь. Тот посмотрел на него так, что показалось — сейчас закатит глаза и махнет рукой от такой глупости. — Ну, смотрите, — разрешил он и почти без перехода добавил. — Стоило довести все до конца в том борделе. Лань Хуань даже не сразу понял, а когда понял — не смог ничего сказать. Только шагнул вперед, как завороженный. — Я подумал, что всю жизнь себе ничего не позволял, — сказал Цзян Ваньинь, оказавшийся на расстоянии вытянутой руки, даже меньше. Он поднял голову, глядя на Лань Хуаня снизу вверх — с фонтана вставать он будто бы не собирался. Это вообще он говорит или неугасшее возбуждение боя? — Цзян Ваньинь. — Получилось хрипло и некрасиво, но Цзян Ваньинь все равно потянулся вперед — едва-едва, тень движения, которой Лань Хуаню оказалось достаточно, чтобы все для себя решить. — Я это недавно понял. Даже не так, я сегодня утром понял. — сказал Цзян Ваньинь задумчиво и протянул руку, дотрагиваясь до рукава Лань Хуаня немного выше локтя. Прикосновение не было робким или осторожным, но даже если Цзян Ваньинь тоже принял решение, уверен он не был. — Я ничего не делал так, как хочу я. Кажется, Цзян Ваньинь переживал свое осознание так же, как и всегда — бросившись в битву, хорошо, нашлись подходящие лютые мертвецы на убой. Его пальцы словно застыли на широком рукаве Лань Хуаня — он их и не убрал, но и не взялся за его запястье. — Чего вы хотите? — спросил Лань Хуань. Почему-то казалось, что рука Цзян Ваньиня очень тяжелая, хотя он едва дотрагивался, да еще одежда… В голове было очень ясно, но это была та ясность, от которой не слушается язык и дрожат пальцы. — Быть бетой, — искренне сказал Цзян Ваньинь и криво улыбнулся. А потом облизнул губы, и Лань Хуань дернулся, как от удара. — Но из выполнимого — альфу. Тебя, Лань Сичэнь. — Скажи правду, Цзян Ваньинь. — Лань Хуань все еще сдерживался, но запах помимо его воли усиливался — у Цзян Ваньиня затрепетали крылья носа, а дыхание стало частым и неглубоким. — Ты хочешь только меня. — Иначе у тебя не было бы и шанса. — Цзян Ваньинь опустил руку и встал — Лань Хуань отступил едва ли на полшага, они стояли, соприкасаясь одеждой, чувствуя тепло друг друга. — Но только на моих условиях. Лань Хуань медленно кивнул. Он весь был как натянутая тетива, стоит только отпустить — и все, остановиться будет нельзя. — Ты не будешь ставить метку, — сказал Цзян Ваньинь, и было видно, что он тоже на грани. — И не будешь давать мне ленту. Не будешь… Он запнулся, и его так отчетливо повело, что Лань Хуань схватился за вздрогнувшие плечи, удерживая Цзян Ваньиня на ногах. — В дом. Остальные условия были забыты, спотыкаясь и придерживая друг друга — держась друг за друга — они дошли до павильона, все еще достаточно крепкого, чтобы без боязни там находиться. Он был пустой, только сухие листья лежали по углам, но Лань Хуаню было все равно. Если бы не слова Цзян Ваньиня, он бы мог упасть с ним прямо там, на землю у колодца. В комнате не было ничего, что сошло бы за кровать и было мягче досок, но стены хотя бы создавали иллюзию защищенности. Цзян Ваньинь отстранился, все еще удерживаемый его руками, и швырнул на притолоку охранный талисман, вспыхнувший тревожным красным светом. Точно такой же полетел на противоположную стену. Все местные духи будут смотреть на них, подумал Лань Хуань, и это была последняя отвлеченная мысль, потому что Цзян Ваньинь снова обнял его и застонал, уткнувшись лицом в шею. Лань Хуань чувствовал тяжесть и жар его тела, и на этом ощущении сосредоточилось все; окружающий мир перестал иметь всякое значение. Возбуждение требовало еще больше жара, больше близости, и он рванул пояс Цзян Ваньиня так, что серебряные накладки полетели на пол, а сам он вскрикнул — кажется, все-таки одобряя. — Не сдерживай… запах. Голос Цзян Ваньиня донесся как через толщу воды, Лань Хуань скорее догадался, чем понял его слова — он и в самом деле все еще контролировал себя по привычке, въевшейся намертво. — Прости, — зачем-то извинился он, но теперь уже Цзян Ваньиню не было дела до того, что он говорил. «Небесный зов» был слишком силен — и Лань Хуань вздрогнул, когда почувствовал на шее сначала влажный горячий язык, а потом зубы. Цзян Ваньинь прикусил кожу, словно стараясь добраться до сводящего его с ума запаха, а потом застонал, зализывая укус. От самого Цзян Ваньиня пахло слабо, но теперь очень отчетливо, и Лань Хуань жадно вдыхал его дурманящую горечь, заслонившую все остальные запахи. Она так часто ему мерещилась, что теперь он не мог надышаться. Пальцы судорожно гладили затылок Цзян Ваньиня, мяли кожу с тонкими полосками шрамов, и внутри все горело желанием вонзить клыки и оставить на ней «зубы дракона». Цзян Ваньинь вдруг с силой оттолкнул его — от неожиданности Лань Хуань отступил на шаг и тут же потянулся к нему снова. Но Цзян Ваньинь уже раздевался, сбрасывая на пол сначала темный плащ, потом верхнее пурпурное платье, уже не стянутое поясом. Непослушные пальцы никак не могли справиться с нарукавниками, и Цзян Ваньинь нетерпеливо застонал сквозь зубы. От этого нетерпения и низкого, горлового звука у Лань Хуаня перехватило дыхание — он поймал его руку, сжал, расстегивая ремешок, и кожаный нарукавник с тихим стуком упал на пол. Потом — другой. На Цзян Ваньине осталось только нижнее платье из тонкого шелка, и высокий белый воротник уже не казался строгим, глубоко раскрываясь на груди. И все равно этого было много — Лань Хуань рванул треснувший от такой грубости шелк, и платье сползло с плеч. Теперь Цзян Ваньинь стоял почти обнаженным перед все еще одетым Лань Хуанем и его качало — было видно, как стоят дыбом волоски на руках, как часто вздымается грудь, как напряжен член. Шрамы на ней заставили взреветь «дракона» в Лань Хуане. Никто не смеет причинять ему боль… — Лань Сичэнь, — поторопил его Цзян Ваньинь и сам провел рукой по своей груди. Его потряхивало даже от этого прикосновения. Лань Хуань не помнил, как разделся, в голове осталось только смутное ощущение беспорядка — одежда падала на пол, покатилась по пыльным половицам Лебин, и Цзян Ваньинь прижал ее пальцами, опустившись на колени, а в следующий момент сам Лань Хуань оказался рядом, опрокидывая его на подстилку из их одежды. Цзян Ваньинь тут же обвил рукой его шею, заставляя навалиться на себя, и застонал, словно именно этого и хотел — почувствовать на себе чужую, давящую тяжесть. Лань Хуань вжался в него, чувствуя, как горит их кожа. Влажная от пота, она пахла все сильнее, и Лань Хуань гладил твердое, гладкое тело под собой, словно пытаясь собрать всю пьянящую его горечь. — Я… я… — Цзян Ваньинь вдруг широко открыл глаза, и Лань Хуань привстал на локтях. В голове шумело, но сквозь пелену возбуждения просочилась тревога. Цзян Ваньинь промычал что-то невнятное, выгибаясь, и Лань Хуань почти инстинктивно подхватил его под бедра — ладони его тут же оказались мокрыми от стекавшей по ногам Цзян Ваньиня смазки. — Все хорошо. — Лань Хуань едва соображал, но беспокойство Цзян Ваньиня не улеглось. Он застонал в голос и сам потянулся к паху, обхватил член пальцами — только, кажется, нужно ему было не это. Лань Хуань, все еще придерживая его бедра, подался вперед, и от соприкосновения их самых потаенных мест в теле вспыхнул пожар. Теперь уже застонали оба, и Цзян Ваньинь, привстав и зажмурившись, схватил его за волосы, будто укладывая на себя. В лоб впилась лента, вместе с волосами оказавшаяся в кулаке, но Лань Хуань почти не заметил этого. Сейчас ему было не до лент и правил. Цзян Ваньинь сам развел ноги шире, раскрываясь, — и у Лань Хуаня от этой полной и бесстыдной открытости перехватило дыхание. Смазка блестела на белой коже бедер, ее уже было достаточно, чтобы безболезненно войти, но Лань Хуань, словно оглушенный, гладил подрагивающие, сильные ноги, размазывая по ним скользкие потеки. Его разрывало от желания, он сам не сразу понял, что бесконечно повторяет «Ваньинь, Ваньинь», не в силах оторвать от него взгляда. Цзян Ваньинь метался по смятой одежде, будто прикосновения Лань Хуаня причиняли ему удовольствие на грани боли, но короткие стоны были столь отчаянны и требовательны, что остановиться Лань Хуань не мог. Он сам вздрагивал всем телом, когда горячие пальцы Цзян Ваньиня скользили по его предплечьям и груди, и влетавший в комнату прохладный ветер только подстегивал жар внутри. — Хватит. — Сдавленный голос Цзян Ваньиня прошел мимо ушей, но тот закинул ногу ему на поясницу и ударил — слабо, сейчас все силы он тратил не на то, чтобы заставлять. Заставлять Лань Хуаня и не надо было. Он бы, наверное, мог еще продержаться какое-то время, чтобы смотреть и трогать, гладить и целовать, но Цзян Ваньинь не хотел терпеть. От запаха и прикосновений его трясло как в лихорадке, и Лань Хуань никогда не видел ничего более красивого, чем его лицо с мучительно сведенными бровями и приоткрытым ртом и его тело, его шрамы, его прилипшие ко лбу и шее волосы… — Цзян Ваньинь, — позвал он, перехватывая удобнее согнутые в коленях ноги. — Ну же. Цзян Ваньинь тяжело приподнялся на локтях, глядя на него горящими глазами. Припухшие красные губы кривились, словно он сдерживал крики. Когда Лань Хуань осторожно — как мог, в голове было темно и бездумно, — толкнулся в него, он тяжело выдохнул и откинул голову назад. Приподнял напряженные бедра, застонал, принимая Лань Хуаня целиком. Потом было жарко — Лань Хуань почти умирал, так жарко и хорошо. Они сцепились в самом тесном объятии, какое только могло быть, и каждое движение Лань Хуаня перекатывалось по их телам, как будто они стали одним целым. Если бы Цзян Ваньинь лежал к нему спиной, он впился бы в его затылок, забыв об обещаниях. У него зубы сводило, когда он думал о гладкой, нетронутой коже на затылке и тонком шраме у самого первого позвонка. Лань Хуань прикусил щеку, но не выдержал, застонал, толкаясь еще глубже. Дракон обрел своего феникса. И Цзян Ваньинь отдавался со всей своей страстью и жестокостью — острые ногти впивались в кожу, когда он со стоном притягивал его ближе, навязывая собственный ритм, и сжимая до синяков запястья Лань Хуаня, упиравшегося ладонями в пол по обеим сторонам его головы. Только Лань Хуань почти не ощущал боли, она терялась в полубредовом, сладком оцепенении, в которое погрузился разум, и пронизывающем удовольствии, наполнявшем тело. В этом почти безумии Лань Хуань едва почувствовал, как набухает член «драконьим зобом», зато Цзян Ваньинь, словно испугавшись, замер и даже перестал дышать — глаза у него стали совсем черные. Лань Хуань тоже остановился, давая ему привыкнуть, но тот лишь протяжно выдохнул и расслабился, пусть и с видимым трудом: кулаки сжались и разжались, а на виске выступил пот. Лань Хуань не выдержал — наклонился и слизнул соленую каплю, и Цзян Ваньинь вдруг улыбнулся. — Тебя… много, — прошептал он, и Лань Хуаня повело от его голоса, от нежности, которую Цзян Ваньинь сейчас не скрывал. Может, он сам этого не понимал — взгляд у него был потерянный. Лань Хуань застонал и толкнулся еще дальше — он был на самом краю и все его существо хотело сорваться. Он не мог больше. Он хотел. Он кончил, когда узел так тесно врезался в горячую плоть, что перед глазами потемнело. Цзян Ваньинь крикнул что-то неразборчивое, схватил его за плечи с силой, которой, казалось, у него уже не осталось, и выбросил бедра навстречу — принимая и отдаваясь. Узел внутри сцепил их намертво, и теперь уставшие тела просто покачивались, растворяясь в «небесном единении». Лань Хуань почти лег на распростертого под ним Цзян Ваньиня, и тот обхватил его руками — все с той же щемящей нежностью, от которой у Лань Хуаня заходилось в бешеном стуке сердце. Он не сможет отказаться от своего «феникса». Лань Хуань осторожно поцеловал его в приоткрытые губы, и те шевельнулись, отвечая. Сил на что-то большее уже почти не было, усталость давила каменной тяжестью, но Лань Хуань все же протиснул руку между их телами и обхватил пальцами по-прежнему стоявший член Цзян Ваньиня. Тот благодарно застонал и зажмурился, раскинув бессильные руки, и почти сразу кончил ему в ладонь. Цзян Ваньинь словно упал в странный полуобморок — слышны были его частое дыхание и неразборчивый шепот, но на прикосновения и слова он не отвечал. Лань Хуань осторожно перевернулся вместе с ним, устраивая удобнее их сцепленные тела, и тоже закрыл глаза — отяжелевшие веки опустились сами, стоило только подумать о сне. Он не знал, сколько времени они провели в этом забытьи, но дремота слетела в одно мгновение, стоило только Цзян Ваньиню пошевелиться и попытаться сесть. — Все демоны преисподней! — выругался он шепотом, болезненно скривившись, и Лань Хуань чуть отодвинулся, давая ему свободу. Цзян Ваньинь, наконец, сел, правда, на бок и очень неловко. Он оглянулся, будто не понимал, где находится — или на посвежевшую голову оценивал их убежище. Как он сказал, стоило довести все до конца в борделе? Лань Хуань с улыбкой поднял руку и нежно провел пальцами по влажной, сильной спине. Какая разница. — Что? — спросил, оглянувшись, Цзян Ваньинь и покраснел, встретившись взглядом с Лань Хуанем. — Редко вижу тебя без заколки. — Лань Хуань тоже сел, чувствуя, как сладко ноют мышцы и не слишком приятно — оставленные на спине и плечах царапины. — Красиво. Я говорил? Он осторожно коснулся спутанных волос, разделяя пряди, и, не удержавшись зарылся, в них ладонью. Кожа на затылке была теплой, почти горячей. Придерживаясь правил благопристойности, омега должна прикрывать затылок. Чем длиннее волосы, тем достойнее, а отмеченной омеге положено собирать их в прическу со шпилькой в виде крыла феникса. Лань Хуань провел пальцами вниз, будто расчесывая спускавшиеся до середины спины волосы. Глава великого ордена, наверное, имеет право на шпильку с целым фениксом, как особы княжеского рода. — Не знаю, о чем ты думаешь, — сказал Цзян Ваньинь, подаваясь головой назад, вслед за движением руки Лань Хуаня. — Но выбрось это из головы. Этот глава великого ордена, пожалуй, воткнет шпильку с фениксом в горло тому, кто о ней заикнется. — Ты красивый. — Лань Хуаня переполняла странная, незнакомая ранее нежность. — Ты еще красивее, если верить всем этим спискам. И даже ворчание Цзян Ваньиня заставляло улыбаться — за ним так легко читалась такая же нежность. И, кажется, он не знал, как с ней справиться. Лань Хуань тоже не знал, но ему было проще. Он чуть наклонился, обхватывая замершего от неожиданности Цзян Ваньиня, и потянул на себя, прижимаясь к его виску своим. Объятие пришлось удерживать едва ли не силой — Цзян Ваньинь почти инстинктивно отшатнулся, но сразу же обмяк, откидываясь на его грудь. Руки он, правда, непримиримо скрестил на собственной. Но и целовать в висок и щеку не мешал, даже наклонил шею, чтобы Лань Хуаню было удобнее. — Почему Лань Ванцзи хочет встретиться с тобой в Илине? — спросил Цзян Ваньинь, когда Лань Хуань прикусил кончик его уха. Если бы вопрос не сорвался в короткий стон, наверное, стоило бы расстроиться такому пренебрежению его лаской. — Наверное, нашел господина Вэя. — Лань Хуань очертил пальцем линию плотно сжатой челюсти, и Цзян Ваньинь закрыл глаза, выдохнув что-то сквозь зубы. — Наверное, хочет вернуться с ним. Я не знаю. — Наверное, — согласился Цзян Ваньинь, но между тонких бровей появилась знакомая складка. Теперь Лань Хуань имел право разгладить ее пальцем, как мечтал, кажется, уже тысячу лет. Цзян Ваньинь удивленно поднял на него глаза и снова покраснел. — Я нарисую тебя таким, — сказал Лань Хуань. Зря. — Только посмей! — Цзян Ваньинь вырвался из чужих рук и одним слитным движением встал, заставляя смотреть на себя снизу вверх. Так особенно хорошо были видны потеки белого на внутренней стороне его бедер. Лань Хуань даже потянулся к ним, почти не осознавая этого, но Цзян Ваньинь уже подхватил штаны и спешно начал их надевать, переступая босыми ногами. У него были красивые ступни и тонкие щиколотки. И острые косточки, до которых хотелось дотронуться. Лань Хуань тоже встал, чувствуя, как приятная усталость наполняет тело — как после хорошей ночной охоты. — Цзян Ваньинь, — позвал он, и тот хмуро на него посмотрел сквозь растрепавшиеся короткие пряди. Таким Цзян Ваньиня он тоже нарисует, но сейчас про это не следует говорить. — Идем со мной. — А потом добавил: — В Илин. Конечно же, Цзян Ваньинь сначала подумал не про городок у подножия гор. Судя по его лицу, он представил совсем другое — и в чем-то он был прав. Лань Хуань привел бы его в Облачные Глубины, если бы мог, — зацелованного, отмеченного его меткой, пахнувшего им с головы до ног. Но с Цзян Ваньинем они на равных. В их связи не будет места шпилькам с фениксом и покорности в любом ее виде. — В Илин? — удивленно переспросил Цзян Ваньинь, закрепляя правый нарукавник. Он быстро оделся, а сам Лань Хуань потянулся, все еще не озаботившись найти в беспорядочной груде одежды хотя бы штаны. Он даже не знал, где его лента, и это его почти не волновало, раз уж Цзян Ваньинь от нее отказался. — Мои люди все равно меня там ждут, можем вернуться вместе, но… — Нет, со мной, чтобы встретить Ванцзи и Вэй Усяня. — Меня не звали, — коротко сказал Цзян Ваньинь и наклонился, хватая что-то на полу. В Лань Хуаня полетели его собственные штаны. — Вспомните о приличиях, глава Лань. — Благодарю за напоминание, глава Цзян, — улыбнулся Лань Хуань, но отступать он не собирался. — Я думаю, тебе тоже надо там быть. — Никому этого не надо. — В голосе Цзян Ваньиня была усталость. Он смотрел, как одевается Лань Хуань, и от его взгляда было тепло. — Молодой господин Вэй или молодой господин Мо, не знаю, как он сейчас называется, не имеет отношения к ордену Юньмэн Цзян и ко мне. — Цзян Ваньинь. — Он сам так сказал. Пусть все останется в прошлом. Да одевайся же ты скорее! Цзян Ваньинь отвернулся и прошелся по комнате — спина у него была напряженной, а походка осторожной, он даже раздраженно цокнул и бросил на Лань Хуаня обвиняющий взгляд. — Мы можем еще подождать, — сказал Лань Хуань, удержавшись от «пока тебе не станет легче». Цзян Ваньинь и так злился. — Но разве тебе самому не хочется его увидеть? — Нет, — отрезал Цзян Ваньинь и прислонился к столбу, украшенному изящной резьбой. Потом принюхался, даже руку поднял к лицу. — Твою ж… — Ты пахнешь мной. — Лань Хуань подошел ближе и взял его за руку. Поднес к своему лицу, вдыхая знакомый и одновременно неузнаваемо изменившийся аромат, от которого мгновенно стало жарко внизу живота. — Это нельзя было бы скрыть. Мятую и грязную одежду еще можно было бы объяснить схваткой с нечистью, но не запах, словно впитавшийся в кожу Цзян Ваньиня. Лань Хуань почти завидовал — как бы он хотел пахнуть его горечью! — Я знаю. Или ты пытаешься оправдаться? — Цзян Ваньинь притянул его к себе. — Ты так хорошо пахнешь. От этого неожиданного, прозвучавшего так естественно признания Лань Хуаня прошило жаром с ног до головы. Он обхватил Цзян Ваньиня обеими руками и поцеловал — тот сразу ответил, словно ждал этого. — Я знал, на что иду, — проговорил Цзян Ваньинь между короткими, жгучими поцелуями и насмешливо добавил: — Трижды счастливец Лань Сичэнь. Развязная, прилипчивая песенка — один раз Лань Хуань даже наиграл мелодию на Лебин и тут же бросил, почувствовав себя едва ли не предателем. — Тысячу раз счастливец. Не трижды. — Тысячу раз ты об этом пожалеешь, Лань Сичэнь. — Цзян Ваньинь прижался лбом к его лбу, удивительно открытому и чувствительному без ленты. — Но я тебя предупредил. Я мало что могу тебе дать. — Ты можешь все же принять мою ленту, — сказал Лань Хуань. — Если мы ее найдем. И пойти со мной к нашим братьям. Можешь родить нашего ребенка. Можешь сказать, когда мы встретимся снова. Цзян Ваньинь закатил глаза, но улыбнулся, и Лань Хуань подумал, что он не возразил, когда услышал «наши братья». — Идем в Илин, Лань Сичэнь. Для начала я могу просто дойти с тобой до Илина. Этого уже было достаточно. Но только для начала.