Счастлив тот, кто бывал в Юньмэне

Осторожно, глава содержит довольно подробное и неприятное описание казни!

Дядя терпел долго, но было понятно, что тяжелого, не оставляющего места недомолвкам разговора не избежать. На неурочное чаепитие Лань Хуань отправился, чувствуя облегчение и желание поскорее с ним покончить и уйти в пещеры — медитировать и терзаться чувством вины. Он опять разочарует дядю, хотя делает все правильно. Никогда он не был так уверен в правильности своих поступков. Да и дядя все понимал, поэтому и оттягивал грядущее разочарование. Сначала они и впрямь пили чай. — Сичэнь, — сказал наконец дядя, сев прямее, хотя его осанка и так была безупречна. — Ты знаешь, о чем мы будем говорить. — Думаю, да, дядя. Хотелось закрыть глаза, но это было бы малодушием. — Мне написал… неважно кто. В каждом письме за последнее время была крупица того, что я предпочитал считать досужим вымыслом. Я неохотно читаю письма, полные таких… наблюдений, ты знаешь. — Это наш долг, дядя, — сказал Лань Хуань, читавший не меньше таких посланий. — Хорошо, что ты помнишь о долге. Но письма меня убеждают в обратном. Ты и Цзян Ваньинь… могу ли я считать то, что пишут о вас, домыслами охочих до сплетен бездельников? Лань Хуань молчал достаточно долго, чтобы дядя вздохнул, будто бы не находя сил смириться с неизбежным. — Когда на совете Цзян Ваньиню подсунули в бумаги записку со стихами… Сейчас это кажется смешным, но в тот момент Лань Хуань мог убить влюбленного поэта; он с трудом удержал на лице маску спокойствия, но, кажется, его ревнивая ярость была очевидна всем. — Дядя! — Нельзя прерывать старших, но Лань Хуань будто снова почувствовал жаркую волну ревности, которая тогда почти напугала его самого. — Я не буду скрывать от тебя ничего, но прошу выслушать. — Я давно готов тебя слушать. Чай с утешительным звуком полился в чашку, заставляя Лань Сичэня удивляться хладнокровию дяди. — Цзян Ваньинь и я связаны «небесным зовом». Я понял это, когда был в Пристани Лотоса. — Лань Хуань не притронулся к поставленной перед ним чашке. — Это был порыв, который… Я не знал, что могу чувствовать так. Я не могу сопротивляться этому чувству. И никому, кроме Цзян Ваньиня, я не отдам ленту. Дядя не закричал, не смахнул чашку, не ударил по столу кулаком. Он был бетой, но что такое «зов» знал. Видел, когда старший брат встретил свою судьбу. — Может ли это быть ошибкой? — спросил он прохладно, словно речь шла о ком-то чужом, и Лань Хуаню от этого стало тревожнее, чем если бы дядя кричал и ругался. — Вы столько лет знаете друг друга, но ты был спокоен, да и Цзян Ваньиня не тянуло к тебе. — И мы не тянулись ни к кому другому, — грустно сказал Лань Хуань. — Ты волновался, что я тяну с супружеством. Цзян Ваньинь не выносил запаха альф. Мы оба за все эти годы никого не нашли. — Но вы же… Как ты сможешь быть с ним? — Я знаю, что главы двух орденов… — Нет, Сичэнь. С Цзян Ваньинем. Должно быть что-то кроме этого треклятого «зова», чтобы… — Дядя судорожно вздохнул, опираясь ладонью о стол. — Чтобы это не закончилось так, как у твоего отца. Понимание вдруг ударило, будто кто-то толкнул в грудь, Лань Хуань едва не пошатнулся. — Дядя, ты волнуешься за меня?.. — Как я могу не волноваться, Сичэнь! Вспомнивший о своем бурном нраве дядя хмурился, но руку, которую взял в свои ладони Лань Хуань, не вырвал — сжал в ответ, и в этом было больше тепла, чем Лань Хуань мог надеяться. Чай они допивали в мирной, пусть и не беззаботной тишине, только дядя громко вздыхал, думая о своем. Лань Хуань много бы дал, чтобы эти мысли были не о беспутных племянниках, но поправить ничего не мог, разве что подлить чаю и надеяться на лучшее. Когда через несколько дней в Облачные Глубины прибыл юный глава Цзинь, Лань Хуань снова приготовился к непростому разговору. Повод для неожиданного визита был выбран вполне достойный, но Лань Хуань был уверен, что настоящая его причина — совсем не тянувшийся с еще довоенных времен пограничный спор кланов, подвластных Ланьлин Цзинь и Гусу Лань. Цзинь Лин, впрочем, даже не старался это скрыть. — Вы знаете, глава Лань, о чем я хочу поговорить, — сказал он, пытаясь унять резкость в голосе, но все равно получилось почти обвиняюще. Лань Хуань не обиделся — за раздражением стояли смущение и тревога. — Я могу догадываться. Вечер выдался мягким и очень теплым — редкость в Облачных Глубинах в эту пору. Цзинь Лин шел рядом, примеряя шаг к неторопливой поступи собеседника, и явно не знал, как все правильно сказать. — Я еще не поздравил главу Цзинь с «рождением драконом», — прервал Лань Хуань затянувшееся молчание и подводя разговор к нужной теме. — Благодарю главу Лань. — Цзинь Лин гордо улыбнулся. — И я рад, что наконец закончился этот год, — добавил он, едва заметно поежившись. Лань Хуань сочувственно кивнул. Для него самого воспоминания о месяцах, предшествующих «рождению», оставались мучительными — тело, готовое принять свою новую сущность, болезненно менялось, он тогда почти каждую ночь просыпался в поту и собственном семени и не мог уснуть после. — Вы прекрасно себя контролируете, — улыбнулся он Цзинь Лину, и тот кивнул. — Я не чувствую вашего запаха. Только что «родившимся» альфам контроль над «драконьей» сущностью давался очень нелегко, а некоторые и на старости лет не умели и не хотели удерживать запах. — Меня загодя стали учить. — Цзинь Лин ткнул носком сапога камешек на дороге. — Иначе бы дядя мне ноги переломал! — Глава Цзян заботится о вас. — О Цзян Ваньине говорить было одновременно тяжело и приятно. О нем хотелось говорить. — О себе он заботится, — буркнул Цзинь Лин, но тут же опомнился. — Я для этого и приехал. Из-за него. Мне нужно… Он снова замолк, и Лань Хуань мягко подсказал: — Вы за него переживаете? Смысла делать вид, что между ними ничего не происходит, он не видел. Это было бы сущим лицемерием в то время, когда их двоих обсуждает каждый неленивый, будь то заклинатель или обычный человек. Всего два дня назад в Цайи Лань Хуань услышал случайный разговор — нетрезвые торговцы с воодушевлением спорили, что пересилит: «небесный зов» и настойчивость главы Лань или гордыня бешеного главы Цзян. Лапшичник ставил на Лань Хуаня целых три кувшина вина. — Я… Пожалуй, да. Это странно — волноваться за него, когда с детства привык наоборот, — признался Цзинь Лин. — Я был в Пристани Лотоса перед тем, как отправиться к вам. Дядя… Я уверен, что он о вас все время думает. Прочитал мне целую речь, что первично не тело, а дух, и что у заклинателей ци подавляет любые безудержные порывы телесной природы. — Глава Цзян прав, — кивнул Лань Хуань, но Цзинь Лин гневно пнул очередной камушек. — Я знаю! Я знаю все, что он говорил. Мне показалось, что это было… не мне. Лань Хуань сглотнул, чувствуя, как благопристойное спокойствие слетает с его лица. Он с трудом вернул на лицо улыбку и надеялся, что она не выглядит очевидно фальшивой. — Это правда, что между вами «небесный зов»? — спросил Цзинь Лин и отчаянно покраснел. — Я не имею права задавать этот вопрос, знаю. Дядя накричал на меня, но… — Это правда. Лань Хуань на мгновение прикрыл глаза, услышав, как остановился и неверяще выдохнул Цзинь Лин. Кажется, он хотел выругаться, но проглотил грубые слова, только стиснул кулаки. — Дядя опять делает себе хуже! — сказал он наконец, и Лань Хуань улыбнулся. Странно было знать, что почтенный старый наставник ордена Гусу Лань и юный, порывистый глава Цзинь думают почти одинаково и с одинаковой силой переживают за самых близких. — Он думает об интересах ордена. — Лань Хуаню хотелось защищать Цзян Ваньиня даже сейчас. — А вы? Тоже думаете? — с вызовом спросил Цзинь Лин, глядя прямо ему в глаза. — Нет. Я думаю только о Цзян Ваньине. Признание далось ему легко, может, потому что он корыстно искал союзника в своей любви, может, потому что о ней хотелось кричать. Лань Хуань не стал разбираться в себе. — Тогда, вы могли бы… Ну, запах и все это… — Цзинь Лин снова покраснел, и как никогда было видно, что он очень юн. — Я не хочу ставить Цзян Ваньиня в положение, которое в итоге породит в нем только ненависть. Ваш дядя скорее убьет, чем примет… принуждение. — Слова находились с трудом, Лань Хуаню в жизни не доводилось вести таких откровенных разговоров. — Тем более что он прав — с его совершенствованием он сможет противостоять любому принуждению или соблазну. — Тогда хотя бы… Ну не знаю, надо же что-то делать! — с отчаянием сказал Цзинь Лин, сжав кулаки. — Сам он никогда не переступит через гордость, он такой. Лань Хуаня тоже никто не учил, что делать с чужой гордыней, когда она мешает счастью. Но Цзинь Лин был прав — бездействие всегда было уделом слабых либо мудрых. Мудрецом Лань Хуань себя не считал, а время его слабости прошло. Лапшичник ставил на него, а Лань Хуань не любил разочаровывать людей. Поздним вечером, когда Облачные Глубины дышали мерной, привычной с детства тишиной, Лань Хуань рисовал кривые сосны на склоне горы и думал. Луна на небе была в тысячу раз живее, чем на бумаге, и привычное ощущение собственного несовершенства, ставшее только сильнее за последние годы, призывало сдаться — отложить кисть, порвать бумагу. Он не мог нарисовать луну, он не знал, как заставить Цзян Ваньиня быть с ним. Такому не учили в ордене Гусу Лань и, наверное, ни в каком другом. Если кто-то не желает принимать чувство, отвергает притяжение и даже собственную природу, то что можно сделать?.. Лань Хуань нахмурился, тонким росчерком рисуя неровные, тонкие ветви на фоне лунного неба. Сосен было две — они клонились друг к другу искореженными телами под бумажной луной, а свет настоящей исчерчивал пол под окном неровными полосами. Еще утром главе Цзян было отправлено письмо, ничем не отличавшееся от сотен других. И повод был отвратителен — казнь разбойников из промышлявшей в Циюне банды. Традиции предписывали присутствие на ней главы или наследника ордена, и Лань Сичэнь не собирался уклоняться от неприятной обязанности, пусть даже Циян не находился на землях Гусу Лань — орудовала банда на всем торговом тракте, от города до принадлежавших Гусу предгорий. Ответ Цзян Ваньиня прибыл перед ужином. Глава Цзян последует традиции и долгу. Теперь луна медленно плыла по небосклону, а Лань Хуань думал о встрече, которой ждал с нетерпением, мешавшимся с разочарованием — кровавая казнь не располагала к сближению. Казни пахнут отчаянием и гневом, и этот запах перебивает все. Следующим полднем беспокойный то ли от недосыпа, то ли оттого, что снова видит Цзян Ваньиня — протяни руку и дотронься! — Лань Хуань шагал к площади, на которой столпился, наверное, весь город. Заклинатели двух орденов удерживали людей, выкрикивающих проклятья убийцам и приветствия главам. Проклятья звучали громче. Только что спустившийся с меча Цзян Ваньинь выглядел хмурым и дерганым, на Лань Хуаня он почти не смотрел. Можно было не сомневаться, что слухи во всем их обилии и разнообразии доходили до него еще быстрее, чем до главы Лань, и раздражали куда больше. Гордость Цзян Ваньиня была как черный лак — грязные прикосновения оставляли на нем отпечатки. Они едва успели обменяться вежливыми приветствиями под внимательными взглядами сопровождавших адептов и городского головы: у Лань Хуаня не было и шанса завести разговор, да и Цзян Ваньинь не выглядел к нему расположенным. Темно-пурпурные одежды подчеркивали его бледность, пояс сжимал тонкую талию так тесно, что хотелось провести ладонью по изящному изгибу спины. Или сжать запястья под узкими боевыми манжетами, чувствуя биение крови под кожей. Наклониться, вдыхая дурманящий запах. Но на площади уже ждали приговоренные. — Кто из них главарь? — спросил Цзян Ваньинь, недовольно разглядывая полураздетых мужчин, которых держали за цепи стражники. Самому младшему разбойнику на вид было лет пятнадцать и штаны у него были мокрые. — Этот, глава Цзян. Голова, почтительно склонившись, указал на молодого и довольно красивого альфу, стоявшего с высоко поднятым подбородком и ровной спиной, хотя серое, когда-то дорогое платье на нем заскорузло от высохшей крови. Пальцы, синие и распухшие, не двигались, а когда он нагло ухмыльнулся, показались выбитые зубы. — Младший сын торговца свиньями Чоу, — сказал городской голова. — Отец с братьями сейчас в тюрьме, клянутся, что ничего не знали. — Не знали, — подтвердил Лань Хуань, отворачиваясь от неприглядного зрелища. Он запретил их пытать — телесные страдания заставляют лгать, чтобы их прекратить, а мелодию гуциня не обмануть. Цзян Ваньинь равнодушно кивнул, и Лань Хуаню показалось, что в воздухе легко и тонко запахло горечью. Для глав и господ на площади соорудили деревянный, крытый коврами настил, с которого им полагалось смотреть на казнь. От жаркого солнца прикрывал навес из красного шелка — в его тени бледное лицо Цзян Ваньиня казалось болезненно-розовым. Приговор огласили сразу же, едва они заняли свои места. Если бы позволяла пристойность, Лань Хуань сел бы ближе. — Это затянется на полдня, — только и сказал, поморщившись, Цзян Ваньинь, когда чиновник опустил свиток. Расчленять и убивать разбойников будут неторопливо, палач в городе Циян был опытный. Голова испуганно заозирался, не понимая — решение о наказании принимали ордена Цзян и Лань, к чему теперь слова главы Цзян?.. Лань Хуань не стал его успокаивать. — Надолго, — подтвердил он с сожалением. — Но это почти вся банда, лишь один умер в тюрьме. Не выдержал. И не нашли еще одного… — Цин Жуя, — услужливо подсказал советник головы, державшийся за их спинами. — «Белый нарцисс», омега из чайного дома, что в переулке у Западных ворот. — Не нашли шлюху? — удивился Цзян Ваньинь, но так, будто это и не требовало ответа, и, обернувшись к голове, приказал начать казнь. Главаря вытолкнули вперед — он еле устоял на ногах, таких же синих, как пальцы. — Сначала нос, — безразличным голосом объявил палач. — Потом соски. Потом кисти. Мужской орган. Ступни. Руки до локтей. Ноги до колен. Руки до… — Иди к демонам! — крикнул главарь, напрягшись, как хищный зверь перед броском. Лань Хуань оценил бы храбрость, не будь на его руках кровь почти четырех десятков невинных людей. — Имел я вас всех!.. — Надо было начать с языка, — раздраженно сказал Цзян Ваньинь. Рука у него дернулась, будто он хотел дотронуться до виска, но он только сделал ничего не выражающее лицо. Лань Хуань мог поклясться, что его снова донимает головная боль. — Руки до плеч, — без выражения продолжил палач, когда отошедший в сторону голова махнул ему рукой. — Ноги до бедер. Голова. Толпа одобряюще взвыла. Голову выставят у Западных ворот, подумал Лань Хуань, тех самых, где жил его любовник. История этой банды не отличалась от многих других — младший сын торговца Бая влюбился в шлюху, шлюха, похоже, любила деньги, а деньги водились у проезжих торговцев. Банда сколотилась быстро, молодой Бай был умен и везуч — его везения хватило на целых полгода. Палач привязал бывшего удачливого главаря к столбу, темному от крови предыдущих жертв, и его помощник разложил перед ним ножи и тесаки — от их вида даже Лань Хуаню стало не по себе. Кто-то из разбойников закричал и попытался упасть на колени под улюлюканье и смех толпы. Главарь стал белее мела, но нашел в себе силы расхохотаться. — Думаете, испугаюсь? — Голос у него ломался, хотя все еще был сильным. — Вы, хреновы бессмертные? Да я вас всех в жопу!.. Палач вроде бы легонько ударил его по щеке, но голову будто своротило набок. Бесполезно. — Я вас!.. — Главарь не унимался, даже на нож, который выбрал палач, не посмотрел. Его взгляд был прикован к настилу, и Лань Хуань хорошо видел черные, сухие глаза, обведенные темными кругами. — Я за все заплачу, пускай я сдохну, но лучше так! Я жил и любил, и меня любили! Цзян Ваньинь ощутимо напрягся, и Лань Хуань замер, предчувствуя катастрофу. Лучше бы первым был язык! — А тебе твоя бешеная сучка никогда не даст, сдохнешь в своем… Палач был опытным — новый удар почти лишил Бая-младшего сознания. Но было поздно — все на площади слышали его бесстыжие слова, а кто не слышал — тем передали: толпа шелестела шепотом и восклицаниями, все смотрели уже не на казнь, а на глав орденов. Цзян Ваньинь медленно взялся за кольцо, но пурпурных молний не было. Надо было что-то сказать, но откуда бы Лань Хуань взял правильные слова? Палач облил злосчастного Бая водой из ведра и, дождавшись, пока тот встряхнется, точным движением отсек ему нос. Кровь хлынула на песок, крик — страшный, далекий от того оскорбительного веселья, что было всего несколько мгновений назад, — потряс площадь. — Нос, — выкрикнул палач, показывая главам и толпе кусок плоти. Главарь все еще выл, захлебываясь кровью. — Не надейся, — громко сказал Цзян Ваньинь, поглаживая Цзыдянь. — Я не сделаю твою смерть легкой. Если Бай и думал довести главу Цзян до слепой убийственной ярости, то этого у него не вышло. Но, подумал Лань Хуань, что делать теперь мне? После всего этого, после сказанных во всеуслышание слов?.. За страданиями Бая Цзян Ваньинь наблюдал молча, щуря холодные, злые глаза. Палач старался — тот умер только после третьего отсечения рук. Потом казнили плачущего в голос мужчину средних лет. Цзян Ваньинь оставил Цзыдянь в покое и будто бы о чем-то задумался, и Лань Хуань много бы отдал за то, чтобы знать — о чем. Его почти напугала короткая улыбка, мелькнувшая на плотно сжатых губах. — Лань Сичэнь. Шепот Цзянь Ваньиня звучал громче криков, по крайней мере, в ушах Лань Хуаня. Он наклонился к смотревшему прямо в его глаза Цзян Ваньиню, тот тоже едва заметно потянулся к нему, и это слишком личное, обоюдное движение заметили, кажется, все. — Не желаете ли сегодня ночью посетить бордель около Западных ворот? — Конечно, — не задумываясь сказал Лань Хуань. Цзян Ваньинь то ли удивленно, то ли довольно хмыкнул, выпрямляясь, и перевел взгляд на умирающего разбойника — того самого, почти ребенка. Его пожалели, на тот свет он отправится с головой и конечностями, но избитое тело все равно выглядело как кусок свежего мяса. Лань Хуань предпочел бы его просто повесить, вот только преступления банды были слишком тяжелы и на милосердие он не имел права. Милосердие во все времена было привилегией немногих.