Грехопадение по требованию

Яков щедро полил стейк соусом – клюквенное пюре с розовым, черным и красным перцами, мелкими кристаллами морской соли и розмарином, - отрезал кусок мяса размером с фалангу мизинца взрослой женщины и с удовольствием отправил в рот. Закончив пережевывать, он обратился к собеседнику: - Знаешь, я наблюдаю за пастухами уже не одну сотню лет и до сих пор не перестаю удивляться их двуличной заботе о скоте. Они смотрят на всех этих откормленных тварей, будь то Black Angus или волынская порода, как на детей, ласково гладят по жирным бокам, месят их дерьмо ногами без отвращения, но заносят кнут без зазрений совести, матерят последними словами и ведут на заклание, думая о выручке за каждую тушу. Никого не напоминает? - Господь создал мир по своим правилам. Не нам Его осуждать, - ответил Афанасий. Перед ним так же стояла тарелка со стейком прожарки medium и картофельными крокетами. Афанасий говядину отодвигал, поглощая один за другим аккуратные золотистые шарики, предварительно обмакивая их в сливочно-грибной соус. – Очень вкусно, впрочем, как и всегда. Не смотри на меня так подозрительно, я не вегетарианец, я нормально отношусь к поеданию на земле… - На земле?.. – ухмыльнулся Яков, делая глоток вина. – На небе до сих пор вы только нектарами питаетесь? -…мяса. Учитывая температуру за окном, наваристые бульоны и пухлые котлеты способствуют более длительной и качественной службе Господу, чем горсть фиников и кураги. Кстати, что это за место, чей дом? Яков инстинктивно бросил взгляд в окно. За стеклом кружились снежинки, точно пеплом опускаясь на промороженную черноту земли. Метрах в пятистах виднелись железнодорожные пути, крошащаяся от времени платформа заброшенной станции с полумертвым лесом позади. - Когда-то в нем жили муж с женой, работники железки. Они любили друг друга больше всего на свете, но я обоих утащил в Ад около месяца назад. - Почему туда? – поинтересовался Афанасий чисто с профессиональной точки зрения. – Если они были способны на действительно большое светлое чувство, вряд ли у них были тонны смертных грехов. - Ты, правда, так считаешь? А как же я? Я – воин Тьмы, пытавшийся забыть любовь, вырезавший ее каждую ночь из своего сердца, чтобы утром обнаружить, что она метастазами вновь проросла во всех членах? - Яков вздохнул, с прищуром посмотрев в лицо Афанасию. – Раньше здесь было маленькое милое село с окушками в прудах, приличный вокзал, крошечный рынок сразу за ним, где бабки продавали молоко, а зеленые пацаны толкали букеты ландышей по весне. Потом пришли девяностые, потом нулевые. Все, кто был поактивнее, разъехались, старики поумирали. Населенный пункт агонировал несколько лет. Поезда останавливались только «по требованию», требование четыре года как прекратилось. Семейная пара (кстати, им не было еще и тридцати) пила водку чаще чая, и, в конце концов, муж убил ее, приревновав к кому-то с соседней станции. Топать до нее около трех часов по рельсам, четыре – через лес. Планируешь сбежать? - Угу. Уже лечу, - с горечью ответил Афанасий. – Ты сам отрезал мне крылья, куда я без них? - Это не так! И ты это знаешь! Я никогда бы не пошел на такое! – вскричал Яков. Он вспыхнул злостью, она плескалась в его ядовито-зеленых глазах, искрами разлеталась по кухоньке. - Я нашел тебя, изувеченного, замерзающего, лихорадящего и забытого всеми твоими «братьями», забытого твоим любимым Господом, принес в тот дом у озера, отогрел, выкормил с ложки. И да, я не отпущу тебя теперь, да, ты мой пленник. Если тебе так угодно. - Мне так неугодно, - упрямо ответил Афанасий, отодвигая стул и вставая во весь рост. – Но я не хочу больше ссориться, я устал. Спасибо за ужин. Спасибо за беседу. Да простит тебя Господь, мой пропавший друг. Афанасий медленно двинулся в сторону спальни, осторожно перебирая ноги в невидимых путах, сплетенных, должно быть, из чего-то наподобие нити Ариадны. Яков же остервенело стал пилить мясо внезапно затупившимся ножом. Он бросил его на стол и обнаружил, что пластиковая ручка начала оплавляться. - Треклятое святейшество! Стой, я не хочу заканчивать так вечер! Яков стремительно двинулся в спальню, когда-то стылую, теперь качественно натопленную адским пламенем, с сухим трескучим воздухом, гуляющим по квадратной полости без ковров, картин, но с множеством черно-белых и цветных фотографий на стенах. Афанасий уже лежал на узкой кровати, запрокинув грубые большие руки за голову. Он не был ангельски красив, в нем было больше земного, чем чего-то сверхъестественного: неравномерная рыжеватая щетина, римский нос, пепельно-русые завитки волос, густые брови, прореженные рубчиками старых шрамов (падения с высоты еще в начальной школе оставили свои следы). Он выглядел молодым парнем, несмотря на то, что ему было уже много тысяч лет. Ангел смотрел на фото десятка детей за потрескавшимся стеклом. Скудный свет ноябрьской ночи вливался через два больших окна с низкими старомодными подоконниками. Он был недостаточен для смертного, но Афанасий отлично видел и в темноте. Через щели в деревянных рамах, тщательно забитых тканью и проклеенных скотчем, пытался заползти холод, тая от жара комнаты и превращаясь в капли воды. Они слезами стекали вниз с наружной стороны пленки, точно призраки ушедших в землю жителей села плакали в тоске по домашнему очагу. - Это ее родители, здесь они еще маленькие. Вон те, с краю, - сказал Афанасий, будто и не было между ним и Яковом минутной размолвки. – Я чувствую ее боль, она все еще витает по комнате. Она осталась сиротой в девятнадцать. Ей хотелось как можно быстрее завести семью, заполнить пустоту внутри, быть кому-то нужной, потому она и вышла замуж за первого встречного. - Думаешь, он был первым встречным? – присаживаясь на край кровати, спросил Яков. Его бедро коснулось босых ступней ангела, теплых и по-девичьи мягких. – Она хотела, чтобы было так же как у родителей – с первой попытки? - Думаю, да. Ты сказал, что они любили друг друга больше всего на свете, но он убил ее. Так не бывает. Я не чувствую в этой рушащейся хибаре любви. Немного похоти, много зависти, много злобы, лень, тотальное саморазрушение, неумение слушать, слышать. Я вижу это в каждом доме, куда ты меня материализуешь. Мы сменили их уже больше тридцати, а любви я так и не увидел. Афанасий рывком сел на кровати. Яков с сожалением коснулся бедра, там, где их тела только что соприкасались. - Хочешь сказать, что я не знаю, что такое любовь? Что демоны ее не могут чувствовать? Светлый, ты много на себя берешь и ни черта не понимаешь. Он – хозяин дома – покончил с собой в тот же день. Он понял, что без нее нет смысла жить дальше. Не потому что боялся наказания и тюрьмы, а потому что не стало ее. Они не могли завести детей. Они оба были сиротами, когда встретились. Они были выкинуты обществом на самое дно: дом с печкой и протекающей крышей, кидалово с поручительством, когда ему пришлось выплачивать чужие долги, домогательство до нее начальника и увольнение с нормального места работы. Они сбежали сюда, в самую глушь, чтобы не видеть тьмы вокруг… - И они сгноили друг друга, упиваясь водкой, самосожалением и завистью ко всем знакомым. А потом он убил ее. Убил, увидев, как она переписывается с одногруппником, - жестко ответил Афанасий. – Ты правильно забрал его. Мне только непонятно, почему же она попала в ад. - Твои суждения всегда были слишком прямы и категоричны. Ты видишь лишь черное и белое. Я вообще не понимаю, как тебя Свет только принимает… Ты свою однобокую истину рубишь топором и каждый раз выносишь радикальный приговор. Из нас двоих я добрее к смертным. Я принимаю их любыми. - Свет должен быть строг, бел и чист. Я вижу добро в других, вижу в даже самых испорченных людях, но если у них нет желания идти вперед, я могу только скорбеть по ним. - Твой Свет изжил себя. Он любил ее. Я не поменяю точку зрения. – Яков достал из кармана пачку сигарет, вынул одну и закурил, пуская горький дым прямо в лица на фотографиях. – Любовь бывает разной. Хозяева дома не были сливками общества, не имели большого количества амбиций. Да, они были слабаками, трусами, лентяями, врунами, мелочными, завистливыми алкашами. Да, он избивал ее и находил в этом удовольствие, но каждый раз она прощала его. У ЭТОЙ женщины была возможность уйти, но ее мазохистские наклонности не видели в побоях и ревности большой проблемы. Ей нравилось это, ей нравился нерв, романтизированный масс-медиа до абсурда. И она любила его. И она пошла за ним в Ад. Добровольно. Сама. - Это не любовь! - тряхнул головой ангел. - Это самая настоящая всепрощающая жертвенная любовь. - Ты подменяешь понятия. Где жертва? Упасть на дно и лечь рядом? Велика мощь чувства! Вот если бы она вытащила его. Яков, пойдем со мной! Пойдем со мной к Свету! Он простит тебя, Он поймет… - захлебываясь словами, вскричал ангел. – Если ты действительно захочешь, у тебя все получится! - Афанасий схватил Якова за руку, напрягся весь, будто натянутый канат. – Я прошу тебя. За окном заверещал скорый поезд, неся в утробе людскую массу. Ветхий дом затрясся в привычной дрожи. Сигарета погасла, снова погрузив бессмертных во мрак. - Ты же знаешь, что это бессмысленно. Ни Он не хочет видеть меня просветлевшим, ни я не хочу быть у Его ног, - тихо сказал Яков. – Я – демон. Я – воин Тьмы. Я предан ей. - И будешь предан ею. Пойдем со мной! Во имя всего того, что было между нами годы назад! - Во имя всего того, что было между нами, будь со мной. Не отрекайся от Света, я не могу этого просить, но и не оставляй меня! Слышишь, не оставляй, - прошептал Яков, касаясь лба ангела щекой. – Мне мир - могила без тебя. Я живу воспоминаниями. Я не горю Тьмой, я сгораю в ней. - Так идем со мной! – Афанасий стал целовать его лицо, едва касаясь кожи сухими губами. – Идем, брат мой! – Поцелуй в висок, в нос, в полусомкнутые веки, подбородок. Их дыхание, яблочно-персиковое дыхание обитателей Рая – настоящего и бывшего, смешалось, сбилось в одно. – Идем, Яков! – Рот демона с навязчивой страстью накрыл рот ангела, и Афанасий отпрянул, будто обжегся. – Нет, нельзя. - И зачем мне твой Рай, если мы там никто друг другу? – грустно сказал Яков. - Мы там братья. - Мы там бесполые рабы, подчиняющиеся старому и глупому уставу. Невинные объятья, поцелуи дружбы и прыгающие с кувшинки на кувшинку бегемоты. Афанасий едва заметно улыбнулся. Он откинулся на спинку кровати и поджал ноги. - Звучит приторно, суть не отражает. Плотское – не для нас, но устав непреложен, потому что единственно верен. Та женщина… Хозяйка дома. Она была так молода и инфантильна. Ее губил стокгольмский синдром, она пошла за ним по привычке. - Когда желания клиента решали исход - Рай или Ад? Никогда. Она плескалась во Тьме вместе с ним и ей это нравилось. Не все хотят выбирать Свет, он неимоверно скучен. - Так значит, они оба тяготели к грехам больше, чем к добродетели, а любовь здесь вообще не при чем, - заключил Афанасий. – Родителей она любила, собрала на стене все их фотографии за всю жизнь. Его – терпела. Себя – презирала. - Ты рассуждаешь то ли как темный, то ли как радикал, не замечаешь? Будь ты светлым с головы до пят, не было бы и грехопадения…