Грехопадение по требованию

— …Будь ты светлым с головы до пят, не было бы и грехопадения, — закончил Яков. — Я плохой ангел, согласен. Мной движет больше долг, чем искреннее желание. Служить Свету вообще сложно, для некоторых почти невозможно, а доброта так вообще редкий дар. Встречается куда реже красоты, — ответил Афанасий, почесывая переносицу. Он окреп за то время, что находился в плену у демона, и тяготился отсутствием активного движения и полетов. — Значит, ваша армия априори должна быть меньше нашей? — Тебе ли не знать, что Свет не равняется добру? Гитлер тоже улыбался детям, говорил «спасибо» и целовал кого-то в щеку. Он был добр к избранным, но не к остальному человечеству. Посмотри, например, на эту несчастную страну. У кормушки сидят дяди и тети в хороших костюмах, вкладывающие в свою семью все ресурсы, принадлежащие, по сути, не только им одним. Некоторые из них хорошие родители, любящие супруги, щедрые любовники, добрые, по словам их старых друзей, люди, но Свет ли движет их положительными качествами? О, нет. Ждет ли их Рай? Спорный вопрос, нужно будет каждый случай разбирать индивидуально. По отношению к близким людям они могут вести себя более чем праведно, к прочим — в конечном итоге — получается, что как темные ненасытные твари. — Но они могут не желать простым смертным «низкого сорта», — тут Яков загнул по два пальца на каждой руке, пружиня фалангами и вторя сериальным персонажам, — зла. У многих нет такого умысла. Они пилят выделенный бюджет, вообще не зная о существовании Ивана Тулупова из Пензы, живущего чуть ли не на прожиточный минимум в иные месяцы, но конкретно ему, в частности обделенному, ни хворей, ни смерти, ни нищеты не желают. Зато своим детям-супругам-любовникам хотят всех блага мира. Вырисовывается положительный баланс благодетели, а? Чем тебе не праведничьи черты? — Дразнишься? — кинулся в него подушкой Афанасий. Яков поймал ее левой рукой и прижал к груди. Уголки губ демона чуть заметно приподнялись в бледном полумесяце улыбки. — Человек может не быть добрым до самых глубин души и при этом попасть в Рай, если помнит не только о себе и своем окружении. Что значит быть добрым в самом простом и от того правильном понимании? Что? Человеколюбие. Пусть иногда условное и натянутое, но такое, к которому смертный стремится. — И котолюбие. И собачколюбие. Не, не так? — ехидно спросил демон. — Гитлер в теории тоже мог котов любить, ласкать им шерстку и кормить курочкой. А вот человеколюбом он не являлся. — Плохой пример, не все нации он считал достойными зваться людскими, потому некоторых мог относить к ползучим гадам, тогда как только арийцев считать за полноценных людей… Змеелюбы тоже существуют, их полно. Мысль твоя понятна. Чтобы быть добрым, нужно положительно относиться к именно что людям в первую очередь. Всем. Не только своим, но и чужим. — К самым неприятным. К вонючим и опустившимся бомжам. К дебилу со слюной на подбородке и без трусов, мастурбирующему на улице, ибо не ведает, что творит. К отмотавшим срок за убийство, — кивнул Афанасий. — Но ко всем не получается. Изнасиловавшего маленькую Свету нормальный человек, зная это, не примет в свой дом и не возлюбит как друга. Террориста ему хочется стереть с лица земли. Маньяка отправить к вам в котел. — У нас нет сейчас котлов… Ад давно уже стал вполне себе цивильным местечком, — заметил Яков. — Так вот, быть достаточно добрым для Света — быть человеколюбом в отношении большинства. Не гадить ближним своим и думать о них до того как подумаешь о себе, сразу после, ну или хотя бы в принципе. Нынешние праведники принадлежат к первой категории. А быть добрым без всяких предварительных «достаточно» значит чаще всего родиться с заложенным внутри даром доброты. То есть рваться на помощь по зову сердца, а не потому что правильно воспитали родители. Поддерживать других своим пламенем интуитивно. Я так не умею, я плохой ангел. В меня недостаточно вложили этого самого «добра» при рождении, и я вынужден каждый день поднимать ленивую задницу на помощь душам, потому что меня правильно воспитали, дав верные ориентир и установку. И знаешь? Привычка свыше нам дана, замена счастию она… Я так натаскался на благодеяния, что привык к ним, стал вполне себе приличным воином Света. — За исключением некоторых пунктов… — Да, Яков… Мы отличаемся с тобой именно человеколюбием. Конечно, и многим другим, но в этом наше главное отличие. Ты любишь себя, когда-то любил меня, а я пытаюсь любить весь мир. — Получается? — Иногда. Яков, мне нужна свобода, чтобы дальше служить Свету. Я хочу этого. Я любил тебя почти две тысячи лет, бережно храня воспоминания о тех странных, но таких сладких временах, где мы были вместе. Я буду хранить их дальше. Но я больше никогда не буду твоим, не буду с тобой, мы враги. Я должен вернуться к Свету, к Нему. Я уже наломал дров… Где-то из-за меня бьется под землей чья-то нежная душа, а я, здоровый как бык, сижу тут с тобой, распивая вечерами вина со стейками, ем пироги с лимонными курдами и треплюсь о бытии в миллиардный раз… Я нужен Свету, миру, людям. Яков, отпусти меня! Ангел мгновенно сполз на пол, обхватив колени Якова горячими ладонями. Он заглянул в зеленые глаза с такой скорбью по всем нуждающимся в помощи, что темного передернуло. — Не надо сверлить меня своими блядскими озерами… Тебя ждет расплата за совершенное две тыщи лет назад. Тебя закатают в бетонную плиту над могилой той душонки, которую ты все время вспоминаешь… Куда ты без крыльев, чучело? — Яков! — Ты мой! — выпалил демон, сцепляя их пальцы между собой и шепча прямо в уши ангелу, щекоча срывающимся дыханием кожу. — Мой пленник, моя добыча! Тебе плохо со мной? Просто быть рядом? Плохо? Я бы мог брать тебя силой, если бы мной двигала похоть, я мог бы издеваться над тобой, загонять иглы под ногти и елдаки в задницу… Но я люблю тебя, дубина ты, стоеросовая! От меня отрекся мой Господь, так ты не отрекайся! — Пойдем со мной, — снова попросил Афанасий. — Тебе нужно будет многое преодолеть, но ты сможешь. Ради меня. Да или нет? Здесь и сейчас, Яков. Я бесконечно благодарен тебе за спасение своей шкуры, хоть это ты отрезал мне светлые крылья… Не надо, не лги… Да или нет? Яков промолчал, прижавшись лбом ко лбу Афанасия. Он тоже сполз на пол, схватил ангела в охапку, тесно-тесно прижав к себе, судорожно поглаживая по волосам. — Ясно… Яков, если ты не развяжешь нить Ариадны, мне придется убить тебя. — Ты мой. — Ты не будешь искать со мной встречи? Ты поклянешься больше не пытаться пленить меня? Яков, я — воин Света. Моя плоть не имеет пола. Все желания ее я смог подавить, подавляю и буду делать это дальше. — Ты мой. Мой. — Яков… Ты опасен для меня. Ты моя болезнь. Последний раз спрашиваю: да или нет? Демон вскинул голову и вместо ответа совершенно неожиданно впился зубами в щеку Афанасия. Тот закричал и за волосы стал отдирать любовника от себя. Все длилось доли секунд и в то же время почти бесконечно. — Яков… — Ты мой. Не Его, — поднимаясь на ноги, прохрипел демон окровавленным ртом. — Ну, так убивай свою болезнь. Лечись. Крылья материализовались за его спиной, чуть трепеща от предвкушения полета. Движения воздуха от них будоражили простыни на кровати, волнами поднимая белую ткань и опуская. Афанасий слизнул тепло-соленую струйку и встал во весь рост. — Где мои крылья? — Распотрошил как у петуха. Пустил по ветру на Байкале, — признался Яков. — Ты без них никто, ты не ангел больше. И Ему ты не нужен. А мне — да. Всегда тяготел к отребью… Афанасий покачал головой. Затек крови со щеки дошел по шее до рубашки, противно намочил, напитал ее, отяжелив. Яков смотрел на него исподлобья, его глаза влажно блестели от гнева на себя, на Афанасия, на обстоятельства. Ангел зажмурился на мгновение, потом поднял ставшие свинцовыми веки. Раз, два, три — оттикали свое часы на обшарпанном комоде. Дети Бога бросились друг на друга, как два уже избитых молодых пса кидаются в последнюю драку. Стены принимали их тела в свои жесткие объятья, тут же отбрасывая обратно, пол плыл под ногами, спинка и ножки кровати до искр встречали мясо сверхъестественных мышц. А потом все закончилось так же быстро, как началось. Откуда-то из рукава выскользнул тот самый нож, что предназначался для нарезки стейка, но был проигнорирован ангелом, и был воткнут в горло, повернут в нем, ввинчен как штопором в пробку. — Прости, прости, прости… — осторожно опуская демона на кровать, шептал Афанасий. Он сам не верил, что у него может что-то получиться после продолжительной болезни, но кровь пасынка Ада, стаканами им выпиваемая на протяжении нескольких недель, полностью вернула его в прежнюю форму. — Прости, прости, прости… Он до рассвета убаюкивал Якова, давно уставившегося стеклянными глазами в потолок. Его тело как-то чуть ссохлось, но не исчезло — только райские сразу расформировывались, улетая за Поднебесье, если физическая оболочка не была осквернена темными ритуалами, темным требовалось время, чтобы рассыпаться в прах. — Почему ты не мог… Почему я не мог… Так будет… Будет… Солнце взошло. Фотографии на стенах озарились розово-желтым, лица на них из колдовски-жутких стали приятными и нежными. Афанасий отер запекшуюся на щеке рану, поцеловал Якова в раскрытые смертью уста и, взвалив на плечо любовь всей своей жизни, отправился в путь. *** Юный студент медицинского вуза Антоша Шапочников перевернул очередной блинчик и с удовольствием отметил, что тот не пригорел (все остальные больше походили на угольки). Сковородка плевалась маслом, разлагалась от старости и смеялась над жителем общежития номер три. — Здорово, пацан, — поприветствовал его кто-то, прислонившийся к кухонной дверке. Антоша чихнул от неожиданности, так как не услышал приближения шагов, несмотря на впечатляющую акустику коридоров, позволявших услышать шум падения в унитаз какашки в туалете соседнего блока. Антоша бросил взгляд на незваного гостя и проморгал кабачковый блинчик, тут же превратившийся в аналог предыдущих версий. Гость был грязен, с него стекала вода, а на плече у него красовалось человеческое тело, судя по босым серым пяткам, но с крыльями, смутно напоминавшими гигантские крылья летучей мыши. «Оно… живое?» — подумал Антоша, задевая сковороду локтем и опрокидывая ее со звоном на пол. — Хирургом будешь? — поинтересовался гость. Ему было какое-то неопределенное количество лет, хотя выглядел он молодо. — А… О… Сосудистым! — с гордостью озвучил свою мечту Антоша, у которого верхняя полка холодильника была забита банками с формалином с плескающимися в них свиными сосудами. — Великолепно! Тогда подсоби чутка… К счастью Афанасия (это был он, разумеется, хотя какое тут счастье), общежитие было практически пустым в связи со священным днем субботы, поэтому они беспрепятственно смогли добраться до комнаты Антоши, никем не замеченные. Не то чтобы это сильно могло повредить ангелу, способному быть невидимым, но в условиях наличия тела демона на руках было кстати. — От него отрежь и мне пришей, — дал он указания Антоше. — На каком курсе? — На п-пятом… К-крылья пришить? — Угу. Сосуд к сосуду. Желательно. Тебе ж нужна практика? Не бойся, анестезия ни мне, ни ему не нужна. Ну-ка, посмотри на меня! — Антоша послушно посмотрел в эти страшные глубокие глаза и моментально успокоился. Ему стало глубоко плевать на риски, последствия… — Давай, дорогуша. Света я тебе ща поддам… И действительно, как только лег Афанасий на скрипучую кровать, обнажив спину, откуда-то сверху полился свет, и Антоша вдруг оказался не в давно не убранной комнате номер 217, а в самой настоящей операционной, где на двух параллельных столах лежали два существа — мертвое и живое. Откуда-то взялись безмолвные ассистенты, умные и все понимающие, а сам Антоша, облаченный в хирургический костюм, пряча лицо за маской, знал в точности, что ему следует делать и как. Он снял пласт обгорелой кожи Афанасия и обнаружил под ней свежие ткани, будто тянущиеся к нему отдельными фрагментами. Шапочников не ведал, сколько ему понадобилось времени на всю операцию, он не смог бы повторить ни единого шага после нее. Он чувствовал себя бесконечно уставшим и, кажется, довольным. Его хвалят со всех сторон, он окрылен, он счастлив, он смог! Наложен последний шов, и — лампы гаснут, ассистенты исчезают, тела таят в воздухе, Антоша оказывается возле кровати, уткнувшись головой в учебник, лежащий на одеяле, коленями на полу. На столе стоит тарелка с горкой горячих кабачковых блинчиков, румяных и пахнущих чесноком, коего он в принципе не покупал… *** Нужную могилу Афанасий нашел быстро, чувствуя биение души в тлеющем теле. Позаимствованной (без разрешения, правда) у сторожа лопатой за считанные минуты откопал гроб, выдолбил оббитую красной тканью крышку. Тело покойницы выглядело уже, скажем так, неважно. Он сунул руку ей в грудь и, схватившись где-то в области сердца, потянул душу на себя. — Ахх! Девчонка захрипела от его прикосновений, задергалась, а потом, скуля, прижалась к ангелу, тихо всхлипывая. — Я думала, уже никто не придет… Я думала, я в Аду… — Прости, милая, задержался. Я спешил к тебе, честно-честно, — гладя ее по бестелесной голове, успокаивал несчастную Афанасий. Если до студента он вынужден был добираться своим ходом, используя товарняки, фуры и собственные ноги, то к умершей от лейкемии девушке его несли крылья Якова. Спина болела жутко. — Как же мне было страшно, как мне было… ААА! Это кто? — ткнула душа в тело Якова, оставшееся пока нетленным. Его золотые волосы свалялись от земли и потускнели. — Это? Демон. Он мертвый, не бойся. Окончательно и бесповоротно. Его суть слилась с моей болью на самом краю вселенной. — Почему он тут? — спросила душа. — Я с ним нитью Ариадны связан. Узлы на ней нельзя срезать, а развязать уже никто не сможет… Ну, где вы братья? — крикнул он в небо. — Где вы? Адимантий? Гладиус? — Нам нужны другие ангелы? — Да… С телом демона в Рай меня не пустят. Забавно… Хм… — Что забавно? — пролепетала душа, глядя, как Афанасий закапывает гроб обратно. — Они пасли демона, который меня похитил, но на меня у них уже нет времени. Не волнуйся. Есть способ тебя подкинуть до Рая. Не думал я, что так… — Как? Афанасий улыбнулся, взвалил Якова на плечо (после смерти демона он не мог отдаляться от него даже на десять метров) и пошел по тропинке, лавируя между могил. Душа, то и дело на что-то напарываясь и спотыкаясь (!), побрела за ним. — Ничего не бойся. Ты уже почти дома. Твое тело мертво и не может испытывать боль. Ты меня поняла? Тебя никто не видит, меня сейчас тоже никто не видит, а демона — подавно. Мы никому не навредим, если станем вот тут… — сказал ангел спустя час ходьбы. Физическая нагрузка его умиротворяла. — Прямо на рельсы? — Ага. Слышишь, поезд мчится? Он пройдет сквозь нас! Душа кивнула и вцепилась ему в локоть, дрожа всем несуществующим телом. Пригородная электричка истошно завопила и ворвалась в пространство, где они стояли. *** — Афанасий! Выглядишь… отлично! — воскликнул Глассиус, любуясь на бесформенную массу, напоминающую прозрачный гель алоэ с крыльями летучей мыши. — Угу. Новенькая, — ответила масса, подталкивая душу ангелу. Ее тут же взяли под руки и увели в отведенный подобным ей сегмент Эдема. — Мое тело испорчено. — Транспорт? Воздушный, водный, наземный? Пиши объяснительную, — забубнил Глассиус, подводя его к стойке информации и подсовывая нужные документы. — Так рад тебя видеть. Мы уж думали, что ты расформировался — убит Яковом. Ан-нет, наземные обстоятельства… Ну, да с кем не бывает… Что Яков? — Убит. Мной, — тихо сказал Афанасий. — Расформирован. Что-то плохо вы меня искали… Я вам сигналы слал, но нить Ариадны… — О, отвратительный артефакт! Надо запретить его использовать обеим сторонам. Какое тело желаешь? Это у тебя второе только, да? — Угу. Что-нибудь попроще… Старое лучше. Афанасий в виде массы, слегка подрагивая, двинулся в хранилище тел. Его ждала долгая и плодотворная служба Свету. Правда, нес он ее на крыльях падшего ангела до конца своих бесконечных дней.