Грехопадение по требованию

— Что со мной не так?! — крикнул Афанасий прямо в небо. — Что удерживает меня в рядах Твоих?! Он стоял на песке у самой кромки моря. Закат в очередной раз красным полотном входил в синюю гладь, словно художник решил влить краски. Афанасий пустил по воде блинчик, подождал еще минут пять, ответа не дождался и пошел вдоль берега. — Здравствуй, Тит, — поприветствовал он седого мужика, вытаскивающего на берег лодку. — Здравствуй, — ответил ему без всякого удивления Тит. — Ты кричал что-то? Там?.. — Тит показал рукой в ту сторону, откуда Афанасий пытался выйти на связь с Отцом. — Богов просил? — О, да, Тит. Ты со своими часто общаешься? — Да как тебе сказать… — с грустью ответил Тит. Ему могло быть под семьдесят, а то и под девяносто, но на самом деле он еле разменял пятый десяток. — Мне не о чем их просить. Не о ком. — Куда же все делись? — зная ответ лучше самого Тита, спросил Афанасий. — Туда, — опустил взгляд римлянин. — Или туда, — поднял взгляд Афанасий, усаживаясь на песок. Тит сел рядом, он пах рыбой, солью и водорослями. — Мать моя была честнейшей женщиной. Била меня крепко, чтоб я учился лучше, но то от доброты. Каждым ударом она выбивала из меня лень и засовывала знания, терпение и любовь. Она была отпущенной на волю рабыней и меньше всего на свете хотела для меня нищеты и клейма. Ей удалось сделать из меня человека, я ей бесконечно благодарен. — Ты считаешь, что она била тебя из любви и доброты? — Конечно. Я был тем еще сорванцом и лодырем, слова на меня не действовали, я понимал только язык силы. Смеялся над матерью, когда уже был выше ее на две головы, а она все лупила меня тем, что попадалось под руку… Любовь бывает разной. Иная мать только по голове гладит, да не объяснит толком, что есть добро, что зло, а ребенок вырастает плохим. Заласканным, вскормленным нежностью и поцелуями, но жестоким и себялюбивым. И ту же мать потом калечит. Иногда надо пройти через боль и долю унижения, чтобы получить урок, научиться терпению и усидчивости. Я не чувствовал себя оскорбленным от маминых ударов — меня в тот же день могли приласкать, угостить лепешками и отпустить играть с друзьями… — А твой брат? — Афанасий пропустил сквозь пальцы песок, и тот струйками высыпался ему между ног. Ангел провел ладонью по упавшим песчинкам, бессмысленно расчерчивая полукруг. Вдруг кожа оцарапалась чем-то. Афанасий подумал, что зализанной волнами раковиной, но пальцы вытянули на свет янтарный кулон с почти истлевшим кожаным шнурком. — Гней? О, боль моя, мой возлюбленный брат! Он потерял обе ноги, но никогда не просил милостыню. Сильнейший человек, скажу я тебе! Ни разу я не увидел в нем намека на уныние. Он принял свою судьбу, осушил единожды слезы и двинулся дальше. Работал портным, ласкал моих детей, смешил девушек и любил лишь одну — из Царства Мертвых… Он обещал ей быть верен, хоть она и не просила на смертном одре такового, и остался. А девушкам он нравился… Даже когда уже был без ног, так весело он смеялся и сладко пел… Его нет со мной десять долгих лет. — Жена? — Ливия… Душа моя… Третьи роды унесли ее… Светлее не было женщины… Я благодарил богов, когда она стала моей и проклял их, когда они забрали ее… Они мне ответили на первое вторым, но дали воспитать и сына, и дочь такими, какими я хотел их увидеть. Я видел внуков, увижу, может, правнуков… У них свои счеты с богами, но, мне кажется, они счастливы в своих семьях, где мне всегда рады… За них богов молить не буду — молил уже за Ливию, а чем обернулось… — Тит перевел дыхание, следя за Афанасием, поднявшим найденное украшение на уровень глаз. — Тит, ты считаешь себя хорошим? — прервав свое преинтереснейшее занятие, задал вопрос Афанасий. Он вспомнил базар в Иерусалиме много лет назад, прелестную еврейскую торговку и зеленоглазого искусителя. Кулон был подозрительно похож на тот, что Яков подарил девушке. — Я? А кто я такой, чтобы считать себя хорошим или плохим? — искренне удивился Тит, как зачарованный глядя на янтарь. — Я видел это украшение… Могу поклясться в этом… Давно, лет двадцать назад… — Янтарь достаточно распространен, — резонно заметил Афанасий. — Ты мог и перепутать. — О нет, этот сразу приковал мой взгляд. Темная вещь. Проклятая. Она была на шее у очень странной женщины. — В Иерусалиме? — Нет, в Риме. Я ездил туда по делам. Она сидела на паперти, почти нагая, посыпала голову пеплом и проклинала людской род. Мне потом сказали, что она была женой богатого вельможи, его убили, а ее изнасиловали, сильно избили, после чего она совсем тронулась умом… Бедное создание… К ней прикоснулась рука смерти, не иначе. — В некотором смысле… Так ты не можешь дать себе оценку, Тит? — вернул разговор в прежнее русло Афанасий. — Я старался поступать с людьми так, как хотел, чтобы поступали со мной. Я не обманывал, не выкручивался, не подставлял, не мучил, не обижал, судил строго, но справедливо. Надеюсь, по крайней мере. — Тит, ты был милосерден, когда мог? — спросил Афанасий. Тит неловко заулыбался в ответ. — Ливия частенько ругала тебя за не всегда правильно расставленные приоритеты: ты тащил домой сирых и убогих, не так ли? — Я не был совсем уж тряпкой, — выдал в свою защиту римлянин. — Я не давал взаймы пьяницам, предпочитал давать просящим на хлеб работу, а не деньги… — И это мудро. Научи человека сегодня ловить рыбу, а не дай ему готовую, и завтра он сможет сам себя прокормить, — кивнул Афанасий на сети, сложенные в лодке. — Нам пора, Тит. — Куда? — К Ливии. К Гнею. К твоей матери. — Мне нужно отнести рыбу дочери, я обещал ей к ужину… — Тит, она знает, где ты обычно оставляешь лодку. Вечер уже наступил, она отправила твоих внуков встретить тебя. Смотри! Вон они! — Тит посмотрел на пригорок. Там вдалеке маячили две фигурки, бегущие наперегонки. — Тит, ты уже умер. Тебе не надо видеть их слезы. Унеси их с собой беззаботными и радостными. Тит приставил ко лбу ладонь, чтобы лучше разглядеть внучат. Давно остановившееся сердце готово было дрогнуть в последний раз, но уже не посмело. — Держи мою руку, Тит, — скомандовал Афанасий, протягивая правую ладонь. В левой он сжал кулон. Тит все еще смотрел на ребятишек, слишком увлеченных игрой, чтобы заметить деда. — Да, я готов, — наконец согласился он, хватаясь за Афанасия. Ангел материализовал крылья и легко взмыл в небо, обхватив душу за пояс. Он бросил случайный взгляд на песок, и увидел ответ на свой вопрос, выложенный выброшенными на берег водорослями. Латинские буквы сложились в «Officium», что значит «Долг». На землю Афанасий вернулся на следующий день, 24 августа 79 года нашей эры, принимая бой со стихией: началось извержение Везувия, накрывшего Помпеи лавой и поглотившего языками огня все живое, требовавшее немедленного изъятия в соответствующую организацию. Большая часть населения благоразумно покинула город до катастрофы, однако тысячи отказывались верить в кару богов и бежать куда-либо, другим попросту некуда было деваться. Дело осложнялось тем, что вопрос жизни и смерти многих из-за остроты ситуации находился в подвешенном состоянии не только для непосредственно людей, но и высших сил. В спорной ситуации ангелы были вынуждены вступать в борьбу с демонами, а уж исход зависел от того, кто выиграет. Афанасий, сверяясь со своим списком, рисковал своей сущностью уже более десяти раз, чудом, как ему казалось, одерживая победу, пока на его пути не встрял Яков. — Вот мы и встретились, — подмигнут он ангелу. — Давай по-честному… Этот малый заслужил Ад. — Нет, — твердо ответил Афанасий, как воздушный шарик таща по воздуху душу молодого парня лет двадцати за руку. Яков кружил вокруг них, не давая двинуться дальше. Разворачиваться в сторону блюющего пламенем вулкана было опасно даже ангелу — восстанавливать тело тот еще геморрой. Тем более что из Везувия, как из открытых врат Ада, то и дело лезли солдаты Сатаны. — Длись его жизнь подольше, он бы исправился на все сто процентов. — Но она такая, какая есть. — Если бы ты не внушал ему, что не стоит никуда спешить, она была бы длиннее. — Но он послушал свой внутренний голос и добровольно остался распивать вино со своими друзьями на вилле. Я удивлен, что ты защищаешь поросенка, ударившего ребенка ногой в лицо… — Яков, им было по пять лет! Он сам был ребенком! — Он был разгильдяем! Трахал все живое! — По согласию. — Рабыней он не спрашивал! — Он им нравился, они отдавались ему с удовольствием… — Ага, а если бы ему было пятьдесят девять, будь у него мамон и второй подбородок, а не это хорошенькое тельце, я бы мог забрать его себе, ибо кто из рабынь возжелал бы такого! Друзилле, кстати, он не очень-то нравился, она была девственницей, а он порвал ей еще и зад в придачу… — Я не хотел этого, все получилось случайно, я попросил у нее прощения и удачно выдал замуж, отпустив на волю, — смущенно встряла душа. — Афанасий, он мой, — устало и безапелляционно сказал Яков, пытаясь ухватить душу за ногу. Душа лягнула его в ответ, несколько раздосадовав демона, рассчитывавшего на ее бестелесность. — Он врал отцу и шантажировал сестру, подглядывал за ней в спальне и гонял лысого на ее тощие бедра… — Он спас ребенка, вытащив его из-под копыт испугавшейся лошади, скрашивал последние дни тетки, развлекая ее в то время, когда ему полагалось наслаждаться жизнью в силу возраста, почитал родителей, а ложь его им была безобидной, — ответил Яков. — Уступи дорогу. — Нет. — Афанасий… — Дай нам лететь дальше или я вынужден буду применить силу. Яков, уступи! — Ангел был бледен, его русые волосы были взъерошены, глаза покраснели от пепла, слезились, он отчаянно щурился. Демон удивленно поднял брови. Сам он выглядел не лучше, то и дело растирая припухшие веки. В Аду все-таки почище будет. — Я не хочу драться с тобой. Но ты не оставляешь мне выбора своим приказным тоном… — Яков хмуро кинул взгляд на душу, прячущую улыбку на пухлых губах и явно раззадоренную спором высших сил настолько, что она даже перестала бояться его исхода. Эх, бесшабашная зеленая молодость… — Я не потерплю такого! Афанасий отпихнул душу себе за спину и уже без обиняков бросился на демона. В его руках сверкнул огненный меч справедливости, с лязгом встретивший тяжелый клинок воина Тьмы. Удар сменил удар, еще один — удары сыпались страшные, молниями сверкавшие в и без того ужасном небе над умерщвленным в тот день городом Помпеи, дрожащим в предвкушении последнего глотка воздуха и удушенным гигантской подушкой из пепла. — Сдайся, безумный, — шипел демон. — Сдайся мне! Но Афанасий не собирался сдаваться. Кто, если не он отнесет этого заживо сгоревшего парнишку в Рай? Кто кроме него вернется за следующим, ведь со всех сторон летят крики светлых, летящих в вечность? Господь создал его Себе в помощь, Он положился на него, дал место в системе, несовершенной, но стремящейся к совершенству. Без рамок и ориентиров есть только Хаос, а где есть Хаос, там Свет поглощается Тьмой. Если он пожалеет свою любовь — Якова, сдастся ему или малодушно отдаст парня Аду безо всякой попытки отстоять его — вот тогда он падет. И когда пришло это осознание — выбор между Светом и Яковом должен совершиться здесь и сейчас, — пелена спала с глаз Афанасия. Хворь, проросшая его жилы, стала гноем лезть наружу, очищая ангела, освобождая место для чего-то нового — или старого? — чистого, сложного, но правильного. — Ты убил Епифания с моей помощью… До меня дошло, что расформировать тело светлого на земле можно через другого светлого… Давно дошло, только не хотел сам себе в этом признаваться. Что это было? — крикнул Афанасий, отлетая от демона. — Слюна, сперма, кровь? — Волос. Я повязал твой волос на наконечник стрелы. Отличная выдумка, не так ли? — Ты пользовался мной! — Неправда! Я любил тебя и люблю! Мой Бог меня оставил, а ты стал моим новым божеством, которому я готов молиться! Упавший волос, мною найденный на моей же тунике, предназначался для наших врагов, общих врагов! — Епифаний был моим братом, Яков. Он и твоим был когда-то. — Он знал про нас с тобой, догадался. Он был опасен для тебя. — Я сам для себя опасен, — отрезал Ангел. — Если бы ты любил меня, не стал убивать посредством моей частицы… Я принимал тебя тварью Тьмы, но никогда не использовал для блага своих братьев. Я предавал их своей связью с тобой, а ты предал меня. И ты не мог знать наверняка, в кого полетит стрела… — Ой, какие мы беленькие! Какие мы благородные! Мы не пользовались ситуацией ради Света, потому что якобы выше этого и чувства к падшему для нас важнее! — копируя Афанасия, промямлил Яков. — Хреновый ты ангел, хреновый ты солдат Света! Но и любовник ты хреновый, потому что эгоистичнее меня! Меня! — Демон ударил себя кулаком в грудь. Его лицо было окровавлено — с удивлением Яков обнаружил, что ангел оказался сильнее его, увереннее, а что еще важнее — удачливее в бою. Они кружили на расстоянии вытянутых рук — протяни пальцы, и кончики сойдутся в прикосновении. Пепел летел хлопьями серого снега, ложась на их тела, покрывая их словно корой, забиваясь в нос, уши, но сверхъестественным было не до комфорта физической оболочки. — Эгоистичнее? — искренне удивился ангел. — А ты даже и не понял ничего, — рассмеялся демон. — Я влюбился в тебя в первую встречу. Просто очнулся от глубокого выматывающего сна, увидев твой светлый блядский взгляд. Подумал, не встречал подобной наивности и чистоты, потом увидел в тебе сомнения, детские и глупые, такие же, как у меня когда-то. А ты пришел ко мне и сказал, давай драться, не могу, мол, нормально существовать, потому либо суициднусь твоими руками, либо тебя в пекло отправлю. Каков выбор для влюбленного дурачка, а? Смекаешь, хоть сейчас? Что мне нужно было сделать? Убить тебя, задавив росток Света в себе, отрубить путь назад, в Поднебесье? Не то чтобы я туда собирался когда-нибудь, но твое появление начало скрашивать мои будни. Ты был моим оазисом в пустыне, изолированным глотком ностальгического добра, к которому приятно обратиться в трудный час. Или мне нужно было позволить тебе убить себя? Слиться с вечной мукой на окраинах Ада, дав тебе призрачный шанс очиститься (и не факт, что выстрелило бы)? — Мне очень жаль, Яков. Я был глуп. Я и сейчас глуп, но хотя бы знаю, куда мне двигаться. Дай нам уйти с парнем, и мы больше не встретимся. Я все решил. Наша связь была ошибкой. Я — воин Света, я нашел путеводную звезду и больше не потеряю. — Афанасий… — Я больше никогда не буду твоим. Твоя любовь меня убивает. Она убивает вообще все живое. — И Афанасий бросил в Якова кулон с янтарем, ранее обмотанный им вокруг запястья. Тот схватил его, сразу узнав, и швырнул вниз, в потоки лавы. — Отныне мы враги, как нам и должно. — Враги, значит… Либо ты мой, либо ты мертв! Они снова сцепились, на этот раз без мечей, голыми руками, по-звериному. Ангел, наконец, схватил Якова за грудки и направил к самому жерлу вулкана. Раскрытые недра Ада простирали к нему грешные объятья, но сила Света, вспыхнувшая в воине с новой силой, надежно окутала тело, не давая пламени коснуться своего солдата. — Прощай! — разжимая пальцы, крикнул Афанасий, обращаясь уже скорее в пустоту, нежели к демону. — Я буду любить тебя до конца вечности, но никогда не смогу быть с тобой. Яков бросил на него последний взгляд, трава на дне зеленых глаз стала жухнуть, ссохлась и обесцветилась. Демон с какой-то тупой покорностью рухнул вниз. Афанасий, словно не замечавший прежде, что ему нечем дышать, а в горло забился пепел, закашлялся и полетел к ликующей душе парня, не совсем понимающего, а что, собственно, произошло между сражающимися, но довольного исходом. Ангел не пал. Ангел восстал из пепла.