trains in the night

на станции метро в четыре сорок четыре холодно и пусто. не то чтобы это было чем-то удивительным; метро в такое время ещё не ездит, на улице не май-месяц, а промозглый, сырой апрель, на Хаджиме — классический костюм-двойка без пиджака, и единственная в этом мире причина, почему он в метро в такую раннюю срань — это совершенно отказавшее после съёмок чувство времени. были бы ещё съёмки чем-то на самом деле стоящим его внимания. да ладно, его, самого обыкновенного из самых обыкновенных старшеклассников, потянула на какой-то сомнительный проект самая благоразумная подруга Чиаки. вероятнее всего, саму её привлекло в проект близкое знакомство с организаторами. «Данганронпа» — любительская пародия на каждое третье реалити-шоу и причина собраться шумной подростковой компанией, вот и всё. брат и сестра наэги гордо назвали себя «командой данганронпа», организовали киллинг-гейм и повытягивали знакомых, те — знакомых знакомых. игра, пускай и убийственная, неожиданно ожидаемо привлекла Нанами, а она позвала за собой до кучи приятелей из одноклассников, в том числе самого Хинату. в самом деле, только богоматерь в лице Чиаки Нанами могла растопить скепсис Хаджиме и заставить его смять своё вечное неприятное, царапающее нутро смущение перед камерами. качественной съёмкой «Данганронпу» тоже назвать было... сложно. первый сезон намутили ещё без Хаджиме, второй уже выходил приличнее и обкатаннее — чем так смешно гордились Макото и Махиру, — но всё ещё походил на качественный контент весьма слабо. если и собрать всё в один формат, то получится, будто их шоу склеено с кусков видео из камер видеонаблюдения. в смысле, они играли, мало следуя сценарию и вплетая тонны импровизации, глупо смеялись, когда что-то выходило совсем не по-божески. поставленные ракурсы, чётко проведённая нить повествования? отнюдь. зато в наличии постановочные трупы, постановочные расследования убийств, из не постановочного разве что их личности — конечно, потому что у них всё же не шоу, а шутка, почему-то смело сливаемая в большой интернет. у шутки бюджет мелочи после столовки и голого энтузиазма; да и вообще всё это, конечно, так себе времяпровождение. но стоит вспомнить то, как же, чёрт возьми, уютно в их компании, где после часов трёх оттирания неоново-розовой краски-крови (чтобы сливаемые видео не заблокировали за жестокость и шарма ради, конечно же) можно поболтать под адское бренчание гитары Ибуки и погреться о свет всея солнца, Наэги обоих. или где можно сыграть во все эти дурацкие подростковые игры вроде твистера и «я никогда не». Хаджиме Хината был крайне скептичен к идее съёмок такой дури, и ладно, он до сих пор (удивительно, что их смотрит четырёхзначное число человек, это всё магия обработки тупых видео от умельцев), но это стоит того. поэтому сейчас, после вновь отлично проведённого времени, он даже не особенно расстроен тем фактом, что приходится брести в половину пятого до дома. правда, метро уже не работает, и выяснил Хаджиме это спускаясь к станции; придётся добираться до дома на своих двоих — это да, это, конечно, трагедийно. он уже поднимается обратно по ступенькам, когда замечает в самом низу белое пятно — копну волос. фриков в городе, разумеется, хватает, но только один будет таращиться в данный момент времени и на этой станции в пустоту железной дороги в холодном метро. со страдальческим вздохом Хаджиме разворачивается на сто восемьдесят и спускается к Комаэде; тот оборачивается с приветливой улыбкой и чуть отодвигается, будто платформа не бесконечна. тем временем Хаджиме проводит ладонью по её краю, на который так опасно становиться днём, и сметает с того извечную и въевшуюся в бетон пыль. не стоять же? Комаэда тоже сидит, подобрав, правда, под себя ноги, а не свесив их так безрассудно, как Хината. Нагито странный парень. его на съёмки тоже позвала Нанами: они одноклассники, пока сам Хаджиме скучает в параллельном, потому он даже не знает Нагито достаточно, чтобы делать какие-либо выводы. вообще он успел выяснить, что долгое времяпровождение вместе помогает понять лучше всех и каждого из оравы в тридцать пять человек, каждого раскрывает со своей стороны, потому что, ну, как иначе. иначе это работает за крайне редкими исключениями, и ближайшим оказался Нагито. со стороны и поверхностных рассказов Чиаки он был не больше, чем чудилой, который имеется в каждом классе, тот самый классический, немного нелюдимый, странный даже на лицо и занимающий тихое место. после пары месяцев зависания в «Данганронпе» Хаджиме понял о нём только то, что ничего не понял. то, как он занял одну из главных и весьма дотошно отыгрываемых ролей в сюжете, то, кого он вообще играл и играл ли — или был намного более жутким, чем казался. все игроки киллинг-гейма взяли каждый по хобби и раздули его до таланта веселья ради, только вот Хаджиме не придумал ничего и ляпнул себе три вопросительных знака, из которых благодаря Нагито вырос безумный виток сюжета. сам Комаэда взял на себя абсолютную удачу, и если поначалу это звучало как знакомое Хинате отсутствие воображение и поломка правил, после парочки его рассказов за играми... становилось, ну, жутко. странные истории, странные интересы и крайне странные попытки (иногда удачные) влиться в компанию, странные мысли и странное поведение. это всё интриговало столько же, сколько и раздражало. второе, конечно, больше. однако на этот раз Хаджиме присел рядом и перекинул через угол площадки ноги. Комаэда задумчиво пододвинул к себе растёкшийся по бетону белый пакет и вытянул оттуда бутылку с кислотно-рыжим, но определённо апельсиновым соком. — будешь? на удивление, его любимым. Хаджиме кивнул и перехватил бутылку, не заметив, как едва не смахнул с неё чужие пальцы. посидели. помолчали. минутная стрелка часов на запястье Хаджиме наверняка описала слишком длинную для этого дугу. это Нагито любил и умел болтать обо всём на свете, но сейчас он молчал и глядел в темноту тоннеля для поезда так, будто та смотрела в него ответ; в гляделки проигрывать ему очевидно не хотелось. Хаджиме вздохнул и задал — не то чтобы, но да — тревожащий его вопрос. — а ты чего тут делаешь? Комаэда повернулся резко и чуть испуганно, будто забыл, что тут кто-то есть, но мгновением спустя улыбнулся Хаджиме так светло, что у того почва под задницей пошатнулась. — так ты тоже забылся и решил доехать домой на метро? а, понимаю-понимаю, но нас обоих поймала неудача. неловко вышло. молчание после этого обратно не вернулось. пожалуй, Хаджиме даже готов взять свои слова обратно — не такой Комаэда и странный. может, чурается немного шума и лишнего внимания, но говорить с ним вот так просто особенно приятно: о музыке, о кино и о том, почему поезда лучше самолётов. в метро перестало быть пусто, в какой-то момент даже стало больше не холодно; Комаэда, каким-то чудом подмечающий самое малейшее изменение в мире, и на этот раз заметил прокатившуюся дрожь по плечам Хинаты. встал, упёрся ладонями в колени, будто сбежал со съёмок пораньше и сидел в метро часов с восьми, хрустнул теми; стянул с острых плеч крайне странного вида куртку и набросил её на другие, крепкие и смуглые. посмеялся над получившимся внешним видом, и Хаджиме не смог не обронить лёгкого смешка в ответ. когда он сел обратно, то снова отвернулся от Хаджиме к зияющей дыре тоннеля. на рукаве куртки удалось засечь бледно-розовые разводы; в отличие от некоторых, Нагито вложился в собственную смерть по полной, даже в очередной раз предложил скорректировать сюжет интереса ради. он не пожалел и одежды, щедро залил её розовой кровью, хотя все уже выяснили: с одежды пятна краски не сходят практически никак. его заморочки стоили того, потому что вышло максимально эффектно. Микан это, кажется, снилось после не в лучших снах. почему-то вновь стало прохладно. — знаешь, в фильмах всегда больше гармонии, чем в реальной жизни. — этот тон... после непринуждённых разговоров он особенно тих и холоден. пробирает до мурашек; в остальное время Хината отмахивается от него и отходит, иногда грубовато хлопнув Нагито по плечу, но, может, настолько неправильно не слушать такого Комаэду, насколько лицемерно хотеть дружить с самым обыкновенным. поэтому Хаджиме и слушает, и смотрит. на этот раз от него не ускользает движение головы, то, как волосы от него качнулись. это лёгкий поворот, обоюдный, чтобы коснуться взглядами. — нет бессмысленных пробок, нет никакого... застоя, понимаешь? не то чтобы он мог не кивнуть. — лента просто движется и движется вперёд, как поезд, идущий в ночь. прикрывший глаза и желающий сказать что-то ещё, Нагито внезапно осекается. вскакивает со своего места и бросается за спину Хаджиме. он неловко тянет капюшон своей же куртки, но добивается только того, что заваливает беднягу на спину; тот инстинктивно перекатывается набок и ловит чужие руки в больной захват. Хината не понимает, что произошло, пока за его спиной не прокатывается с невероятно лёгким для такой махины звуком вагон метро. в лучшем из худших случаев ему бы обрубило ноги, если не чужая реакция. он расцепляет пальцы, отряхивается и с душным стыдом ловит взглядом проступающие на бледной коже синяки в виде его же пальцев — ничем не льстит его хватке, скорее подчёркивает чужую болезненность. взбив жёсткие волосы на затылке рукой, Хината неловко оборачивается на последнюю тень от поезда и роняет искреннее, не менее неловкое извинение. натыкается на приподнятые в защите руки. — о, всё в порядке! не могу поверить, что ты в самом деле просидел со мной до открытия. ведь так поздно, что перед учёбой можно только успеть заглянуть домой. извини, что задержал. — да хватит тебе извиняться за всё, что за глупость. больше Нагито даже не заикается ни о поездах, ни о застое, а Хаджиме кажется, будто он не имеет права просить продолжить: даже он понимает, что момент безвозвратно утерян. но особенно он не печалится, будут ведь ещё, больше он их не упустит. выясняется, что им нужно на разные вагоны, и они легко болтают о всякой ерунде ещё пару минут. потом Комаэда исчезает в поезде, а Хината покидает станцию буквально в следующем; поток людей в такое раннее время совсем небольшой, и на ступеньках он зачем-то успевает обернуться. пустая банка из-под сока, улетевшая с платформы к рельсам, растекающийся по бетону белый пакет из супермаркета; куртка с ненавязчивым древесным запахом кутает его в тяжёлое тепло до самого дома. Хаджиме уверен: он вернёт её, отплатит за апельсиновый сок и обязательно спросит, что Комаэде захотелось ему рассказать, на следующей встрече. съёмки проводятся каждые вторник и пятницу, но на этот раз они решили дополнительно собраться в выходные — ждать получается совсем немного. Комаэда тем временем собирает немногочисленные вещи и бросает ключи съёмной квартиры в ящик, чтобы к полудню навсегда покинуть этот город.