trains in the night

на железнодорожной станции в четыре сорок четыре пусто и дождливо. апрель, напоминает себе Комаэда. конечно, будет дождливо. четыре сорок четыре, бросает он взгляд на наручные часы. конечно, будет пусто. он не был в этом городе несколько лет и оказался благодаря одной удаче — уезжать было легче и привычнее, чем возвращаться. хватка на ручке чемодана легко сжалась, он поднял взгляд на затянутое бледными и рваными тучами небо и вздохнул. он бы не возвращался — жил бы себе на съёмной квартире в Киото, кормил бы себя скучными днями, ничего нового. но он был здесь. с полупустым чемоданом и воодушевлённой усталостью, словно вторым пальто на плечах. «Данганронпа», да? когда-то любопытный пранк, на который его повела богоматерь и просто Чиаки Нанами. ну, как привела. сказала, что они пойдут в любимое кафе, а пришли они в компанию человек на двадцать. это было жутко в той же мере, в какой и страшно, ещё пугающе и просто ужасно, но в итоге ему понравилось участвовать в кислотном безумии подставных убийств и следующих за ними глупых штук вроде твистера и «я никогда не». у него даже получалось поладить с теми, кто иногда бросал взгляды на его парту у окна или просил списать домашку. то есть, это было замечательно. по-неземному. его даже начали замечать, и жизнь наладилась на целые несколько месяцев, пока он не смылся за пятьсот километров от этой самой жизни. «Данганронпа» набила ещё две позиции числа подписчиков, нулей стало пять, а не три. съёмки стали профессиональнее. реалити-шоу, как говорится, публике зашло, и Нагито с тщетно ностальгическим восхищением смотрел каждую серию, теряя свои комментарии под слоями анонимности и сотнями других откликов. иногда там появлялись старожилы, но в основном участие было прерогативой талантливых в актёрстве старшеклассников и ушлой Джунко, ещё с первого сезона окрутившей всё вокруг себя. участие в «Данганронпе» было почётом, в последнее время оно и вовсе могло открыть карьеру куда-нибудь в более профессиональные реалити-шоу. или не шоу. талантам можно было найти немало применения. тем досаднее было сидеть на остановке, приехав ради съёмок, ему; бесталанному и скучному, просто потому, что решили снять предысторию их сезону, второму сезону. кажется, он нравился людям за его сюжет — в нём были крупицы заслуги и самого Комаэды, и это грело. его Нагито тоже пересматривал. почему нет? перематывал, прикрыв глаза, свои убогие два года назад и не сильно улучшившиеся кривляния перед камерой, зато жадно следил за бывшими одноклассниками, которыми всегда слишком восхищался. и за Хинатой следил. он был не одноклассником, а парнем из параллельного, но теперь, да и тогда, особенно ни на что это не влияло. они все были просто отстойны в том, чтобы играть, это верно. но почему-то всплывавшие воспоминания грели душу больше, чем вгоняли в уныния от своей несуразности. не потому что он не был несуразным, он, вообще-то, до сих пор очень даже, но потому что компания была слишком хорошей. *слишком хорошей*. поэтому он и укатил, как думал, навсегда отсюда после одного близкого разговора с Хаджиме. на самом деле, теперь они собирались только потому, что Чиаки так решила. «встреча одноклассников», — зевнула она ему в трубку в шесть утра. «тебе не стоит играть до утра, Нанами-сан», — вторил он вздохом. она настояла: «ты приедешь». он согласился, хотя выбора никакого и не было. удивительно, но они всё ещё общались иногда по чудесам инициативы, которые проявила Чиаки. она успела позвонить ему как раз тогда, когда Нагито силился выковырять симку и сломать её во время движения никуда по наудачу купленному билету. просто совпадение, которое делало жизнь лучше эти два года. или делало жизнь жизнью. вместе с «Данганронпой» и воспоминаниями о оборванном разговоре с Хаджиме Хинатой, после которого он решился уехать. льдом дождя обдало открытое лицо, пушащиеся только хуже обычного и мокрые волосы. блёклые воспоминания обо всём и ни о чём смазались и неохотно рассыпались, когда его встряхнула крепкая хватка на плече и не менее крепкий толчок в грудь оттолкнул за жёлтую полосу опасной близости к рельсам, в сухость козырька какого-то павильона аккурат около железки. — ты совсем дурак около рельсов стоять? поезда не слышал? — воспоминания не только смяли, но и перекрыли поверх голосом, и Комаэда, конечно, пожалел. хорошие были воспоминания, жить его мотивировали. потом понял, что надо что-то ответить, и перевёл взгляд на уже отошедшего прохожего. и правда, поезд проехал. около него стоял Хината. възъерошенный, недоспавший и не то очень недовольный, не то немножечко довольный. Комаэде внезапно стало не так жалко свои воспоминания, но зато очень неловко. — не слышал. привет. Хинате его компания вроде как немного понравилась, если Нагито себя не обманывал безбожно: он улыбнулся и встряхнулся от остатков сна, что было бесполезно, пока на его щеке виднелся отпечаток висящего за спиной рюкзака. он, казалось, изменился: ушло что-то детски скептичное и в то же время бесшабашное из взгляда, осанка стала горже, а глаза блестели живой уверенностью. хорошо провёл эти годы. это заставило улыбнулся, хотя Комаэда, вообще-то, изначально совсем не планировал улыбаться, ещё подумает, что с ним стоит говорить и водить эти дружбы. Хината его настроя не разделил, как и не проявил ни грамма присущей ему раньше замкнутой, забитой молчаливости: — и тебе привет. мы тогда так и не договорили, хочешь попробовать ещё раз? и они действительно разговорились, даже без минутного молчания. легко и как-то нелепо, в сухом пятне среди дождя и темноты, которую разрезали упорно горящие фонари обычные и иногда — проносящихся в утекающей ночи поездов. Нагито мельком чувствовал наливающийся на плече синяк, тяжёлый и багровый, совсем такой же, как когда он оттащил Хаджиме от несущегося поезда в метро. теперь это был не только укор в его болезненности, но и самый что ни на есть комплимент Хинате и его силе: действительно неплохо он его ухватил, в общем-то. стоило поблагодарить когда-нибудь, в смысле никогда, так же ловко улизнув на этот раз. это было не совсем тем, чего хотелось на самом деле, но мыслью верной. когда-то он смог спасти чужие ноги от несущегося вагона метро, но не уберёг свою руку, чего в тьме видно не было. как повезёт теперь? узнавать не хотелось. постояли, поговорили. даже спустя два года Комаэда думал, что Хаджиме красиво смеялся и очень жалел, что в темноте не было видно его лица и глаз странного тёплого оттенка. Хината бросил ему в руки — руку, ха-ха — газировку, которую он едва смог поймать. кстати, самую любимую. — это за апельсиновый сок, — ухмыльнулся Хаджиме, он увидел это в моргнувшем где-то за козырьком, в мокром от дождя и бесполезном мире огне. Нагито нахмурился. просиял. — так ты помнишь? — конечно, помню. я всё пытался найти тебя потом. — в голосе не было слышно ни презрения, ни обвинения, сколько бы Нагито не искал; подёрнутый воспоминаниями, даже сожалением, но не жалящий. совсем как приятная прохлада газировки. он усмехнулся, зная, что Хината не заметит: «я уйду», но Хината заметил, потому что его-то эти два года изменили и слепили во что-то совсем другое: — и ты больше не уйдёшь. эй, Нанами-сан мне рассказывала, вообще-то, что ты тоже по мне скучаешь, не делай из меня дурака! — но ты не взял номер, — задумчиво хмыкнул Комаэда, смяв пальцы на банке, такие же металлические, как и она сама. — а ты бы ответил? резонный вопрос. Нагито отмалчивается, но это тоже как-то несподручно, потому что теперь Хината видит ответы там, где он их оставляет вроде бы незаметно. неловко это, и жалко его, глупого, за такие неудачные выборы, как водить с кем-то вроде него дружбы, но против железобетонной уверенности сил переть остаётся всё меньше. — знаешь, я думал над тем, что ты мне хотел сказать тогда, — неловко начинает Хината после затянувшейся паузы. о, этот тон — спустя одну случайную дрожь неожиданно серьёзный и низкий, он прокатывается по позвоночнику ледяным дыханием после разговоров обо всём и ни о чём. — о том, что в фильмах всё не так и что, я не знаю, там нет никаких лишних пауз? помнит; помнит, и Комаэда подсказывает ему, пускай в тихом выдохе читается что-то более личное: — застоя. — застоя, — с коротким смешком подхватывает Хината и задумывается на пару секунд. — поэтому такие люди, как ты и я, можем быть счастливы только снимая фильмы. Нагито удивлённо распахивает глаза: предлагает? сняться в несчастном шоу, хотя он хотел увидеться с Нанами и объясниться состоянием несостояния из-за чего угодно, да хоть руки. это его роль, вообще-то, вести подобные речи, но Хаджиме её отобрал. достаточно справедливо получается, раз Комаэде и предложить-то нечего, кроме бесполезного себя. где-то вдалеке проносится поезд, даже не останавливающийся у этой дождливой и потерянной станции. полосы жёлтого света ложатся на загорелое лицо, сметая с него робость и остро очерчивая желание удержать рядом. взгляд выхватывает в полосе света протянутую ему руку: ответ на жест, сделанный два года назад. Комаэда хватается за неё крепче, чем должен был, и расплывается в улыбке, которая на пару секунд увереннее, чем ей следует быть. — я впутываюсь в какое-то странное дело, не так ли? — смеётся. Хаджиме смеётся тоже: — тебе понравится. Хаджиме предлагает вызвать ему такси, и Нагито решает не сбегать в неизвестность, а сжалиться (сам не знает, над кем): заявляет, что он здесь ещё не снимал квартиры. поэтому такси вызывают в итоге одно за заоблачную цену для такой рани, что для золотой карточки Комаэды проблемой, конечно, не становится. уже в ожидании машины, теперь одной для них двоих, Хината не выдерживает и с коротким ругательством тянется застегнуть пару пуговиц на распахнутом, как всегда, пальто Нагито. и хмыкает ещё самоуверенно, отстраняясь, довольный своей работой: — кстати, Комаэда… я ж отстирал твою куртку, которую ты так любил. только взять её забыл, блин… Нагито щурится: он вообще не верит нотке той вины, которая искрит в чужом голосе. слишком подозрительно она искрит. как вина не должна. — но я готов отдать, так что загляни как-нибудь в Токио за ней, если ещё дорога. и у кого же только научился так хорошо прятать смыслы в отвлечённых словах. ах, да… — ещё дорога. Нагито не отказывает себе в удовольствии точно так же утаить тепло и обещание в ничего не значащих словах, пускай Хаджиме сразу его раскусит.