Император Иоанн
4 июня 2020 г., 14:58
В Городе Золотых Башен прозвонил колокол. Тяжелый, низкий гул почти осязаемой волной растекся по мощеным улицам, гоня перед собой раскаленное, знойное марево. Он сметал с дорог пыль, сгонял зевак, сбивал застойную духоту, пока не разбивался о тысячу домов и не вязнул в парусах кораблей, стоящих на якоре в устье реки Альбы.
Еще удар. Еще звон. Третий — в ритм к первым двум. Набат звучал царственно. Торжественно. Строго. Топя в отзвуках столицу безжалостно и ровно, так же как наступала Нильфгаардская армия: неостановимой силой порядка прокатываясь по земле, не оставляя за собой даже хаоса, не оставляя ничего.
Слушая отдаленный гул, к окну королевской опочивальни, в арку, образованной изящными колоннами, лязгая стальными сабатонами, облаченный в иссиня-черный дублет, обшитый серебристыми галунами по последней военной моде, вышел исполняющий обязанности императора Нильфгаарда, генерал Иоанн Кальвейт.
Солнце поднималось над водой, неся к берегу прохладный бриз. Иоанн не улыбнулся, только опустил веки, ловя зрачками из-под белесых ресниц солнечных зайчиков, беснующихся на зеркальной глади.
Юркие пальчики невзрачных служанок, очень стараясь не нарушать умиротворения своего господина, аккуратно надели на него наплечник, высокий, с темно-золотой поверхностью, отражающей все как зеркало. Один, как требовал того предстоящий сегодня церемониал. За ним последовал угловатый налокотник, и изящная ламеллярная перчатка, укрывшая покрытую шрамами кисть военачальника.
Тяжким, но приятным грузом ему на шею опустилось колье из янтаря, оправленного в золото, с вырезанными на каменьях символами: львами, олицетворяющими Кальвейта, а так же мириадами солнц и звезд, благоволящих ему.
Финальным штрихом был плащ, тяжелый, сбивающийся в складки, достойные запечатления в мраморе, темно-желтый, и с искрой. Повинуясь прозрачным, боязливым ручкам девушек, он обнял плечи генерала, скрепленный справа от сердца фибулой в виде миниатюрного лучистого лика.
Наконец на бархатной, бордовой подушке поднесли шлем — сталь с позолотой — голова льва, грозно раскрывшего клыкастую пасть.
— Это лишнее. — резче, чем ему хотелось бы, отказался Иоанн.
— Владыка, — скромно потупясь пролепетала девушка, — Это опасно, вспомните императора…
— История нашего государства мне хорошо известна. — твердо оборвал ее Кальвейт. Отвернулся, подставляя лицо теплому свету. Вздохнул полной грудью. Он чувствовал свежее, бодрящее, морское поветрие.
— Не бойся. Все мы когда-нибудь умрем, — он пригубил вина и поджал губы, чтобы как следует распробовать купаж напитка, привезенного со своей малой родины. — Но мой день еще не наступил.
Иоанн медленно поставил бокал на подоконник. Глянул в поднесенное зеркало. Прошелся ногтем по двум длинным шрамам, пересекающим нос и губы.
— Потому что я не повторю ошибки предшественников.
***
Будучи человеком прямолинейным и честным, он не привык лгать. Он и правда учел печальный опыт Эмгыра, поэтому не позволил себе забыть об оппозиции, не позволил им застать себя врасплох. И в этот день по тайным коридорам, тихо и быстро как крысы, забегали орды бессердечных убийц. Темными фигурами в светлых залах, до сюрреализма чужеродные, они пачкали полы грязью… И кровью. Врывались в придворные покои, и, прежде чем крик успевал прорезать сонное безмолвие, уходили, роняя капли, падающие с окровавленных кинжалов. А стражи, смотрящие на них, застыли как статуи, не шелохнувшись, оставшись глухи и слепы к совершаемым во дворце убийствам. Во-первых, — приказ. Во-вторых, — страх. И если бы не закрытые доспехи, было бы видно, как тряслись у них поджилки. Если бы не опущенные забрала, как побледнела кожа. Никто не знал, что в утро, когда Иоанн Кальвейт, неповторимый военачальник Нильфгаарда примет императорский сан, все чванливые чинуши, лизоблюды, вся гнилая аристократия, что готовила заговор, захлебнется кровью в своих постелях. И раздавят их руками тех, кто и стал камнем преткновения между ними и Кальвейтом. Руками солдат, удержанных на волоске от гибели стараниями медиков из Виковаро. Не важно, что это неэтично. Пока они живы — их долг перед Родиной еще не исполнен. И они будут жить. Столько, сколько понадобиться. В то утро бездушные, безмолвные трупы, закованные в червленую сталь, холодным железом очищали цвет нации. Неутомимые, неподкупные, неостановимые. Особо крупных заговорщиков, из числа самых влиятельных дворян, брали живьем. Для их наказания Пустынный Лев придумал нечто большее, чем клинок или гарроту. Большее, чем пеньковая веревка в застенках карцера. Им он подарит ад, через который прошел сам — пустыню Корат. В узких кулуарах плясали тени, четкие и темные как никогда, отброшенные самым благородным и светлым властителем со времен Фергуса вар Эмрейса.***
В Церкви стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь шарканьем престарелого верховного жреца. Сотни лиц были устремлены к Кальвейту и жадно впитывали каждое его движение. Он подошел к алтарю, напоминавшему жертвенный, и по приглашению старца взошел по его ступеням как на постамент. Обернулся к зрителям и на миг потерял дар речи, завороженный людским морем, затихшим из-за него в образцовом штиле. Ради него. — Закрой очи и обрати чело к Великому Солнцу. — прохрипел верховный жрец. Иоанн послушался его. Запрокинул голову. И хотя был знаком с процедурой помазания на царствование, много читал о ней, и помнил восхождение Воорхиса, он не смог унять улыбку триумфатора. И дрожь ладоней, разведенных в стороны. Где-то под ушедшим далеко ввысь сводчатым потолком зазвенели цепи, заскрежетали ставни и будущий император почувствовал кожей пролившийся на него столп света. А потом он увидел его — небесное светило просвечивало сквозь веки, расцвечивая поле зрения всеми оттенками багрового. Главный священнослужитель сквозь стиснутые зубы втянул так недостающий ему кислород, приосанился, на секунду почувствовав торжественность момента и громко, размеренно, немного нараспев, спросил: — Клянешься ли ты, Иоанн Кальвейт, претендующий на престол Нильфгаардской Империи, денно и нощно добросовестно исполнять обязанности императора и во всех решениях руководствоваться исключительно благом вверяемой тебя державы, гарантировать законность и справедливость по отношению к своим подданным и позаботиться тем самым об их мирской жизни? — Клянусь. Он ощутил как к нему подошли монахи, тихонько шурша рясами, и надели на перчатку массивный перстень с колоссальных размеров бриллиантом. И когда пальцы Кальвейта подрагивали — драгоценность подмигивала звездочкой собравшейся публике. — Клянешься ли ты, Иоанн Кальвейт, претендующий на престол Нильфгаардской Империи, денно и нощно поддерживать статус Империи как величайшего государства на территории континента и за его пределами, всюду отстаивать интересы вверенной тебе державы, и проповедовать культ Великого Солнца, тем самым позаботиться о духовной жизни своих подданных? — Клянусь. В ладонь помазанника вложили позолоченный, древний как стены церкви, меч. «Непреклонный», выкованный для самого Торреса, первого правителя Нильфгаарда, редчайший шедевр, оставшийся от кузнецов Dhu Seidhe. — Клянешься ли ты, Иоанн Кальвейт, претендующий на престол Нильфгаардской Империи, денно и нощно вести в бой ее войско, и увенчать свое правление славой и триумфом победителя, завоевателя во имя Империи, множить ее богатство и могущество, своим примером вдохновляя людей, и оставаться непоколебимо твердым и сильным перед ужасами войны? — Клянусь. Почти не коснувшись светлых волос Кальвейта, монахи водрузили ему на голову тонкий обруч — ту самую корону, которую до него носили все предыдущие правители и предки тех правителей. — Открой очи, Иоанн Кальвейт, мститель из Назаира, так же прозванный Пустынным Львом, перерожденный Коратом. Император Нильфгаарда, повелитель Метинны, Эббинга и Гемеры, властитель Назаира и Виковаро, хозяин всех земель до реки Ярры и безоговорочный владелец Цинтры. Прозрей, и иди к своему народу. Кальвейт понимал, что солнце резанет по сетчатке очень больно. Но в том и был смысл церемонии. Через боль рождается следующий владыка, и если Великое Солнце действительно тебя облюбовало, то и смотреть на него ты сможешь прямо. Хотя бы на мгновение. Потому что ты и есть солнце. Кулаки императора перестали дрожать, и собравшись с духом — как нырнув в омут — он открыл глаза.***
— Астромантия есть невероятная наука. Чуть более вероятные — это гидромантия и всяческие скопии… — сбивчиво лепетал Ксартисиус, даже в свои почтенные годы выглядевший как вечно молодящийся студент. Он задрал нос к стропилам своей обители, где в магическом эфире разлились сверкающие точечки созвездий. И астролябией пытался мерить расстояние между ними, после чего набрасывал данные на полупустую звездную карту. — Чернила, мне нужны чернила! И тотчас по комнате забегали ученики астролога, с преувеличенным старанием пытающиеся услужить своего мастеру. — Поражаюсь, как этот хрыч работает без «естесных выделений». — лениво сплюнув в траву, прорычал стражник, торчавший у подножия башни в почетном карауле. — А ведь так хотел… — Наловчился. Я слышал, что ему в этом в свое время сам Эмгыр отказал. — ответил второй, с трудом подавляя зевоту. — Жарит, курва, сегодня. Клятое… —…Солнце! — покой охраны нарушил фальцет Ксартисиуса, прорезавшийся из самого верхнего окна. Мэтр чуть ли не по пояс высунулся наружу, вопя что-то и потрясая козлиной бородкой. — Чего-о-о? — ошалевшим голосом прокричал молчавший до этого момента десятник. — Великое Солнце, говорю! Гороскоп императора! — Что с ним?! Ксартисиус закричал, но его тонкий голосок сорвался и астромант зашелся в неприличном, визгливом кашле. — А, чтоб тебя холера, Ксаризий… — Исправился! Гороскоп исправился! — собрав остатки сил, выкрикнул Ксартисиус и, видимо от переизбытка чувств, упал куда-то в недра своей обсерватории. Суть сказанных слов дошел до бравых вояк не сразу. — Так это значит… На хмурых, усталых физиономиях начали расцветать счастливые, безумные улыбки. — Так бегите! — гаркнул десятник, — Сообщите императору Яну!***
По голубому небу разлетались сотни белоснежных голубей — ровно облачка разрывались на части — выпущенных из клеток, когда император вышел на паперть. В кольце черных воинов, с наглухо закрытыми лицами, запряженный лошадьми, сквозь дождь из алых роз, по Площади Тысячелетия в направлении дворца ехал паланкин, открытый для взглядов черни и увешанный знаменами, в котором на резном троне в лучах славы купался император Иоанн Кальвейт. Жестом, преисполненным ловкости, он поймал кружащий лепесток. Даже сквозь металл он прочувствовал всю его мягкость: вот ветерок подует и сломает его. Но монарх предпочел смять и выбросить его под копыта коней самому. Все слабое и немощное, хрупкое, должно быть сметено чем-то мощным, новым, величественным. Чтобы расчистить место для такого же, мощного и нового. Это то, во что Иоанн верил. И то, что он намеревался сделать со всем остальным миром. С базара заманчиво пахло свежеиспеченным хлебом. Было жарко. А от бригады «Импера» несло трупной вонью, усиливающейся на этой самой жаре. Император запустил руку в мешок и, зачерпнув горсть монет, бросил их в самую гущу черни. Вертясь и сверкая как звезды, они тонули в человеческом потоке, пробуждая в его глубинах настоящую бурю. Кальвейт щурился от обилия бликов. Мертвые, налитые кровью глаза «Имперы» не двигались, даже когда блестящие отсветы напрямую били им в глазницы шлемов. Колокола громыхали, «Импера» маршировала, а толпа кричала. Благословения, слезы, подхалимские вопли, все смешалось в единую симфонию, разбавленную грохотом железа, бьющего о брусчатку. Гимн победы. Солнце нещадно пекло крышу паланкина, отдельные его лучи падали Кальвейту на латы, отражались от них, нагревали их. От конского пота и человечьего ора на Площади Тысячелетия буквально было практически нечем дышать. Но стоило императору на мгновение закрыть глаза — как он переносился памятью в Коратскую пустошь. И шум ветра удивительно был похож на людской гомон, и песок во рту сушил так же как воздух, спертый необъятным людским массивом. Кальвейт поморщился от судороги в ногах, ожидаемо напавшей, после того как болезненные воспоминания разбередили старые раны. Он знал, что эта боль, разрывающая стопы и голени на части, будет преследовать его до последнего вздоха. — Мне никуда от тебя не деться… Но подобные неудобства — на самом деле грошовая цена, которую необходимо заплатить за миллионы преданных тебе душ. Народ рукоплескал монарху, привечая его как родного отца, но Иоанн не видел своих «детей». Его мысли устремились на север, далеко за горизонт. Дальше самых высоких шпилей столицы, дальше Альбы и Яруги, туда, где развевались флаги Редании. Кальвейта грел солнечный огонь — звезда-хранительница Львов. Но никого не согреет огонь, который он принесет в вольный город Новиград. Пламенный лик сожжет белого орла, что вознамерился подлететь к нему. Грезы застилали взор, и в небе над Коратом император видел смерть и пламень, которые он обрушит на Королевства Севера. Все равно им, изнуренным вечной войной, уже недолго осталось. Воочию он наблюдал, как покончив с ними, лев поворачивает на восток, туда, где за иссушенной равниной над странами реют флаги с белоснежным небосводом и красным, а не желтым, огненным шаром. Хакланд. Знамена с драконами Зеррикании горели в пламени, которые эти ящеры извергали на просторы ткани. А на западе штормы бескрайнего моря поглощали драккары Скеллиге, их варварские экипажи опускались на дно, в лапы к своей дикой богине подземного царства. Как пятна кармина на водных гребнях алели гербы Зангвебара и Офира, пока отлив не унес за собой нарисованных полосатых лошадей. Этот день был очень томным. И хоть толпа не могла услышать Кальвейта, он все равно процедил это: — Клянусь, все прочие государства будут уничтожены. А на их руинах я воздвигну новые границы Империи. И эти границы будут шире, чем границы мира.
