Тайны разума

***

Воздух в подсобке Хижины Чудес пах озоном, старым металлом и пылью. Диппер, с масляным пятном на щеке и сияющими глазами, с гордостью указал на устройство, напоминающее гибрид старого телевизора, дуговой лампы и блока питания, скрепленных проводами. — Готово! — объявил он, смахивая пот со лба. — Анализатор снов дедушки Форда. Я его почти полностью восстановил! С его помощью можно не только заглянуть в сны, но и немного… усилить их, сделать более четкими. Как увеличительное стекло для подсознания. Ева с недоверием оглядела аппарат. — И это безопасно? — Абсолютно! — Диппер немного смутился. — Ну, в общем и целом. Дедушка писал, что побочные эффекты минимальны. Легкое головокружение, возможно, временное обострение памяти… Главное — мы сможем наконец выяснить, что связывает тебя и твою семью с Биллом. Почти все последние дни я только этим и занимался. И да, именно поэтому я так редко выходил на связь. Даже Мейбл сказала, что я умом тронулся. Мысль о том, чтобы найти наконец ответы, перевесила страх. Ева кивнула. — Давай попробуем. Уснуть под монотонное гудение машины оказалось несложно. Постоянное напряжение последних недель, жизнь на нервах из-за хаоса, который Билл привнес в ее дом, сделали свое дело. Ее веки сомкнулись, а сознание поплыло в сторону знакомого, туманного пейзажа. Перед ней снова был сад. Но на этот раз он не был ярким или уныло-серым. Он был… пустым. И холодным. У старого дуба, под которым она часто видели графиню, стояло маленькое, жалкое надгробие. Ни имени, ни дат. Только груда речных камешков и увядший букет полевых цветов. А рядом, на коленях, сидела Виктория Сноу. Ее плечи беззвучно тряслись от рыданий. Одиночество, исходившее от нее, было физически осязаемым. «Увеличь фокус на эмоциональном фоне,» — проговорил где-то на задворках ее сознания голос Диппера, искаженный, как радиопомехи. Картина дрогнула и стала четче. Внезапно перед графиней возникла тень. Не Билл, не человек — просто сгусток тьмы, от которого исходила безразличная, древняя мощь. — Верни мне его! — голос Виктории был сорванным до хрипоты. — «Прошу! Я сделаю все что угодно! Отдам все, что у меня есть! Мою душу! Только верни мне мое дитя!» Сцена сменилась. Теперь Виктория, с сияющими от счастья глазами, нежно качала на руках младенца, закутанного в белые пеленки. Она напевала старую, грустную колыбельную, ту самую, что Ева слышала от бабушки в далеком детстве. Воздух был наполнен миром и надеждой. Но радость длилась недолго. Картинка снова поплыла, краски позеленели и исказились. Виктория стояла посреди опустевшего безжизненного сада, сжимая в руках те же самые пеленки, но теперь они были пусты. Ее лицо было искажено гримасой вселенской ненависти. — Обманщик! Проклятый демон! Ты забрал его! Ты дал мне его лишь на мгновение, чтобы забрать навсегда! Я… я проклинаю тебя! — ее голос набрал силу, наполнившись такой мощью, что задрожали ветви деревьев. — Пусть твоя собственная жажда сделок обернется против тебя! Пусть в том, что ты считаешь слабостью, родится твоя погибель! Пусть в моем роду появится девочка, чья душа будет щитом от твоей скверны! И пока кровь моя будет течь в ее жилах, ты не найдешь покоя! Я всегда буду жить в ней. Ты будешь жаждать ее, но она будет для тебя ядом и спасением! Это мое проклятие тебе, золотоглазый демон! Последняя сцена была самой страшной. Обрыв. Ветер рвал ее траурное платье. Ева почувствовала ледяной ужас, смешанный с обреченным спокойствием на лице Виктории. Собрав последние силы, графиня крикнула в бушующую непогоду: «Забери все! Но мое проклятие… оно будет жить вечно!» — и шагнула в пропасть. Ева проснулась с резким вздохом, сердце колотилось как бешеное. Диппер помог ей сесть, его лицо было бледным и серьезным. Он отбросил в сторону пульт управления машиной и успокаивающе положил свою ладонь на плечо Евы. — Я… я все видел, — прошептал он. — Это было… ужасающе. Она его прокляла. Но как? Обычные слова не могут иметь такой силы… Они молча, на автомате, словно поняли друг друга лишь по взгляду, собрались и отправились в городскую библиотеку. Дряхлая и потрепанная временем библиотекарша помогла молодым людям разобраться в поисках и подобрала нужные ячейки в книжном шкафу. Пыльные архивы и старые газетные вырезки подтвердили то, что они увидели во сне. Графиня Виктория Сноу действительно существовала. Она прибыла из Англии, вышла замуж за местного фермера, Джонатана Хоторна. В газетах того года пестрели заметки о серии мошенничеств и краж. И главным подозреваемым был… Джонатан Хоторн. Вскоре после свадьбы он исчез, прихватив с собой половину состояния графини. А в одной из маленьких заметок сообщалось о трагедии — пропаже их новорожденного ребенка. Пазл сложился в ужасающую картину. Обманутая, ограбленная и лишенная ребенка, Виктория, в своем отчаянии, взмолилась о помощи. И ее крик души услышал не Бог, а нечто, жаждущее сделок. Демон. Вероятно, Билл. Он дал ей то, о чем она просила — вернул ей дитя. Но демоны не творят чудес из доброты. Вероятно, дитя, подаренное демоном, не могло жить долго. И когда оно умерло, окончательно сломленная Виктория, нашла в себе силы не для мольбы, а для мести. Она наложила проклятие. Оставалось только понять, как обычный человек мог сделать такое?

***

Вечером они сидели на кухне в Хижине Чужес, пытаясь осмыслить услышанное. Где-то вдалеке слышался игривый голос Мейбл и безудержный хохот Оливера. Эти двое нашли общий язык и сейчас, валяясь на диване в гостиной, смотрели какой-то детский канал с обучающими передачами. — Я читал о проклятиях, — сказал Диппер, вертя в руках кружку с остывшим какао. — Но они требуют невероятной силы воли, энергии… иногда даже ритуальной жертвы. Как простая женщина, пусть и в отчаянии, могла создать такую… программу? Такую силу, которая передавалась бы по наследству? Ева молча смотрела в окно на темнеющий лес. Она, как ей казалось, все понимала. — Я думаю, это не просто сила воли, Диппер, — тихо сказала она. — Это… вся ее боль. Вся ее любовь к тому ребенку. И вся ее ненависть к тому, кто ее уничтожил. Она вложила в это проклятие не магию… а всю свою душу. Она не просто прокляла его. Она создала… антитело. Щит. И завещала его нам. Всем женщинам нашего рода. Она повернулась к Дипперу, и в ее глазах было новое, тяжелое понимание. — Билл не просто привязался ко мне из-за дара. Он привязан потому, что проклятие Виктории заставляет его тянуться ко мне. Я — и яд, и противоядие. И он, и я… мы всего лишь пешки в игре, которую начала столетия назад одна обезумевшая от горя женщина.

***

Возвращение домой после такого откровения было похоже на вход в другую реальность. Обыденность кухни, знакомые запахи, игрушки Оливера, разбросанные в гостиной — все это казалось бутафорией, за которой скрывалась многовековая трагедия. Ева чувствовала тяжесть этого знания в каждой клетке, как физическую ношу. Она сразу поднялась с Оливером в его комнату, заботливо помогла брату переодеться в детскую пижаму с маленькими машинками и, немного заболтала его, чтобы мальчик уснул. Сегодня он вдоволь наигрался с тетей Мейбл и его неокрепшему организму требовался полноценный сон. Да и сама Ева была бы не против поспать. За сегодняшний день они с Диппером сильно продвинулись в своих импровизированных исследованиях в мире снов. Девушка прошла в гостиную, чтобы прибрать разбросанные еще утром игрушки. И, как будто по злому року судьбы, он был там. Билл сидел на ее диване, вальяжно развалившись, и смотрел какой-то дурацкий телесериал, очевидно, изучая «человеческие ритуалы». Он бросил на нее беглый взгляд, когда она вошла. — Наконец-то. Я начал думать, ты сбежала с этим ботаником, — произнес он с привычной насмешкой, но в его тоне не было прежней едкости. Была какая-то ритуальность. Ева не стала отвечать на колкость. Она медленно положила свою сумку на столик и подошла к дивану, присаживаясь в кресло напротив. Она смотрела на него, и теперь видела не просто демона. Она видела цель многовекового проклятия. Источник горя своей прародительницы. И свою собственную судьбу, прописанную в чужом отчаянии. — Билл, — начала она, и ее голос прозвучал ровно, без дрожи. — Ответь мне честно. Раньше, когда у тебя была вся твоя сила… ты мог создавать жизнь? Вопрос явно застал его врасплох. Он выключил телевизор пультом, который держал в руке, и повернулся к ней, золотые глаза сузились от любопытства. — С чего вдруг такой философский интерес, Снежинка? Уроки биологии навеяли? — Просто ответь. Он изучающе посмотрел на нее, затем пожал плечами. — Жизнь — это не кусок глины, который можно слепить. Это… сложный, глупый и до безумия расточительный процесс, который вы, смертные, так и не смогли до конца постичь. — Он откинулся на спинку дивана. — Нет. Я не могу создавать жизнь. Никто не может. Даже ваши боги, если они и существуют в ваших глупых умах, лишь запускают механизм, но не творят его из ничего. — Но ты же можешь создавать иллюзии? Оживлять мертвое? — настаивала Ева. — Оживить мертвое? — он фыркнул. — Можно накачать труп энергией, заставить его дергаться. Можно вложить в куклу часть своего сознания, чтобы она говорила и двигалась. Можно создать монстров из грязи и камней. Но это не жизнь. Это — симуляция. Пустая оболочка, марионетка. В ней нет той самой, бьющейся через край и нелогичной искры, что делает вас, людей, такими раздражающими. В этом ваше главное, хоть и жалкое, превосходство. Вы можете ее рождать. А я — нет. Он говорил это без злобы, с оттенком почти что научной констатации. И в его словах Ева услышала страшное подтверждение своей догадки. Тот младенец, которого он «вернул» Виктории… это была не жизнь. Это была ужасная, жестокая кукла. Подарок демона, который был хуже любого наказания. Она смотрела на него, и ее переполняла странная смесь ненависти и… жалости. Он был могущественным, древним существом, но в чем-то фундаментальном он был убог. Он мог разрушать, обманывать, манипулировать, но не мог даровать самое главное. — Почему ты спрашиваешь? — его голос вернул ее к реальности. Он пристально вглядывался в нее, пытаясь прочесть ее мысли. Ева отвела взгляд, делая вид, что поправляет подушку. Правда жгла ее изнутри, но говорить ее было нельзя. Раскрывать карты — значило разрушить хрупкое равновесие и неизвестно, как он отреагирует на знание, что весь его «интерес» к ней — лишь часть чужого заклятия. — Просто задумалась, — сказала она, поднимаясь с кресла. — О силе. И о ее пределах. Она пошла на кухню, чувствуя его взгляд у себя в спине. Он не поверил ей. Она это знала. Он чувствовал, что что-то не так, что она что-то скрывает. Но он не мог понять, что именно. И в этой тишине, наполненной невысказанной правдой, их странная игра продолжилась. Но теперь Ева знала правила лучше него. Она знала, что связь между ними — не случайность и не следствие ее дара. Это была цепь, выкованная из слез Виктории Сноу. И она, Ева, была одновременно и звеном этой цепи, и ключом, который мог ее разомкнуть. Но для чего? Для мести? Для освобождения его? Или для того, чтобы наконец обрести собственную свободу от наследия, которое ей навязали? Ответа у нее не было. Было только тяжелое знание и пара золотых глаз, с любопытством и недоверием следящих за каждым ее движением.

***

Утро было холодным и серым, словно сама природа пыталась остудить то пороховое напряжение, что копилось в стенах дома Сноу. Билл не устраивал хаос. Он сидел за кухонным столом, неподвижный, как хищник у водопоя, и в его застывшей позе читалась не расслабленность, а собранность. Его золотые глаза, обычно пылавшие насмешливым огнем, сейчас были тусклы и пристальны, будто он видел не комнату, а саму ткань реальности, искаженную неведомой ему аномалией. Ева, стараясь дышать тише, прокралась к раковине. Ей нужно было просто налить воды, просто сделать вид, что все нормально, что вчерашние открытия не перевернули ее мир. Но едва ее пальцы коснулись крана, его рука молнией легла на ее запястье. Хватка была не грубой, но неумолимой, холодной. — Отстань, — выдохнула она, пытаясь одернуть руку, но его пальцы впились в кожу, словно клещи. И тут она почувствовала это. Не боль. Пустоту. Мимолетную, едва заметную дурноту, будто из нее вытянули пробку, и капля самой ее сути вытекла наружу. Она не поняла, что это, списав на приступ слабости. А Билл понял. Его глаза расширились, зрачки сузились в буравящие щели. Это был не просто всплеск силы. Это было… насыщение. Прямое, чистое, как глоток ледяной воды в адском пламени. Ее жизненная энергия, та самая, что делала ее «Снежинкой» — уникальной, сияющей и такой ненавистной — просочилась в него. И в его древней, демонической сущности проснулся зверь. Не просто голод, а яростный, всепоглощающий аппетит, заставляющий забыть обо всем ради следующей порции. Мысли его спутались. «Нужно больше. Нужно понять. Почему? Почему это дитя… эта ничтожная человечишка…» Он не думал. Он действовал. Его вторая рука обвила ее талию, притягивая к себе с такой силой, что у нее вырвался короткий, задыхающийся писк. Прикосновение из тактильного стало интимным, властным, требовательным. Он чувствовал, как под тонкой тканью ее футболки стучит сердце, и каждый удар отдавался в нем эхом, подпитывая тот странный голод. — Билл, что ты делаешь? Отстань! — ее голос прозвучал испуганно и сердито, но где-то глубоко, под слоем страха, шевельнулось что-то еще — стыдливое, запретное любопытство. Она упиралась ладонями в его грудь, но он был словно из гранита. — Перестань! — ей удалось вырваться, отпрянуть к стене, сердце колотилось где-то в горле. — Это бессмысленно! Ты не должен этого делать! — Почему? — его голос был низким, густым, пропитанным новым, жадным наслаждением. Он шагнул к ней, и каждый его шаг отдавался в ней глухим стуком. «Почему нет, создание? Что за тайну ты прячешь за своим жалким барьером?» — пронеслось в его сознании, но вслух он лишь повторил: — Почему? Ты знаешь что-то. Я вижу это в твоих глазах. — Я ничего не скрываю! Просто… нам не стоит видеться! Если ты уйдешь, все наладится! — она металась по кухне, как загнанная лань, пытаясь держать между ними расстояние, но комната вдруг стала такой маленькой. — Наладится? — он рассмеялся, коротко и беззвучно. — Ничего не наладится. Ты — моя. Твоя сила — моя. И я узнаю, в чем тут дело. Скажешь сама, или я вырву это из твоего разума. Твой барьер не вечен. Его слова вонзились в нее ледяными иглами. Но это был не страх перед ним. Это был страх перед проклятием. Перед этой ужасной участью, которую выбрала за нее обезумевшая от горя прародительница. И с горьким, тошным осознанием она поняла, что сама, сама того не ведая, поддавалась этому влечению. Впустила его в свой дом. Позволяла ему оставаться. Иногда ее взгляд сам искал его в комнате. — Нет! Это все неправда! — выкрикнула она, отступая, пока спиной не уперлась в письменный стол в углу. Пути к отступлению не было. Билл был перед ней в одно мгновение. Его руки с грохотом уперлись в столешницу по бокам от нее, запирая в клетке из его рук. Она попыталась оттолкнуть его, но ее ладони словно прилипли к его груди. Она могла двигаться, но ее воля, ее сопротивление таяли, растворяясь в мутном золоте его глаз. — Уйди… прошу… — ее голос стал тихим, прерывистым, детским. Она умоляла, чувствуя, как последние силы покидают ее вместе с надеждой. И тут с ним стало происходить нечто, что заставило его собственное надменное выражение лица дрогнуть. Его собственные руки, впившиеся в дерево, не слушались. Мускулы напряглись, но не для того, чтобы оттолкнуться. Какая-то внешняя, чуждая воля, сильнее его собственной, толкала его вперед, ближе к этому теплому, трепещущему существу. «Что это? Что за сила? Почему я не могу… отступить?» — Я… не понимаю… — прошипел он, и в его голосе прозвучала неподдельная, животная растерянность. Он потерял контроль. Ева видела, как его лицо приближается, и зажмурилась, бессильно повторив: «Уйди…» Его губы грубо прижались к ее губам. И мир рухнул. Это не было нежностью. Это было замыканием цепи. Проклятие Виктории, отчаяние Евы, первобытный голод Билла — все слилось в ослепительный, оглушающий разряд. Билл почувствовал, как его демоническая сущность наполняется силой, затмевающей все, что он знал. Это был экстаз, опьянение, затмевающее саму мысль. «Больше… нужно больше…» Последние остатки его мнимого превосходства испарились. С низким, хриплым рыком, полным чистой, ненасытной жажды, он углубил поцелуй, его руки скользнули по ее телу, сминая ткань, оставляя на коже следы своего владения. Он не встречал сопротивления. Не потому что сломал ее волю, а потому что сама магия, связывающая их, парализовала ее. Она была источником, а он — тем, кто пил из него, одержимый зверем, которого она сама в нем разбудила. И Ева, застыв в его тисках, могла лишь подчиниться нахлынувшей волне. Она ненавидела это. Ненавидела его. Ненавидела графиню. Но сильнее всего она ненавидела ту часть себя, что, вопреки всему, находила в этом насилии странное, ужасающее освобождение от муки выбора. Проклятие делало выбор за них обоих, и в этом был свой, извращенный покой.