Две тысячи сто

Надо мною, Кроме твоего взгляда, Не властно лезвие ни одного ножа. (В. Маяковский)

Пролог Перрон из наскоро настеленных свежеструганых досок ходил ходуном. Тут и там беспорядочно сновали люди, намётанный взгляд выхватывал в толпе чекистов, переодетых под гражданских. Серые бушлаты, низкое серое небо, моросящее дождём - Казань встречала неласково. Зябко поёжившись, Сергей запахнул полы старенького пальто с чужого плеча, крепче прижал к груди узел с нехитрым скарбом - жестяная кружка, прошедшая с ним лагерь, смена белья и самое дорогое - графитовый карандаш, который Андрей Николаевич Туполев подарил ему на прощание. Подарил уже "вольнягой" - со дня на день ждали освобождения и другие работники "туполевской шарашки", - все, кроме Сергея: он, едва услышав, что на одном из авиационных заводов в Казани занимаются ракетными двигателями, поспешил подать заявление о переводе. - От судьбы не убежишь. Я не знаю, сколько еще тебя будет мотать по стране, но помни, если тебе понадобится моя помощь, я никаких сил не пожалею. Сделаю для тебя всё, что смогу. Пиши мне на мой прежний московский адрес, - сказал ему на прощание Туполев, обнимая, как родного сына. Сергей знал, что его старый учитель действительно относится к нему по-отечески. Раньше, мальчишкой, принимал это как должное, теперь же, увидев слёзы в глазах старика, сам едва сдержался. На том они и расстались, и последний их поцелуй был горьким, как полынь. Андрей Николаевич не отговаривал его ехать, знал, какой Сергей упрямый. Может быть, именно сейчас, пока он трясся под конвоем в вагоне-теплушке, все его коллеги и друзья - Лео, и Мясищев, и Озеров, и Надашкевич, и остальные, все, кто остался в Омске - получили свободу вслед за Туполевым за свой самоотверженный труд на благо родины. Как знать. Сергей выбрал для себя иной путь и безоглядно спешил навстречу своей судьбе. Судьба терпеливо ждала его в Казани. Моросящий дождь перестал, толпа схлынула и на перроне у входа в здание вокзала возник человек в бушлате, похожем на тюремную куртку. О его несвободном положении свидетельствовал и конвойный, маячивший за его плечом. "Товарищ по несчастью", - успел подумать Сергей. Взгляды их встретились, и человек направился прямо к нему. - На шестнадцатый? - спросил он, остро взглядывая из-под козырька низко надвинутой на лоб кепки, и в тот же миг Сергей узнал его. - Валя! - воскликнул он и прыгнул с подножки, игнорируя сердитый оклик конвойного. Он глазам своим не верил - перед ним стоял Глушко, его старый приятель из ракетного института, арестованный незадолго перед тем, как его самого забрали. Прошло пять лет, но Валентин почти не изменился, только скулы заострились да взгляд серых глаз стал жёстким, пронзительным. Сейчас эти глаза впились в него с немым вопросом. - Простите, не узнаю, - начал Глушко и осёкся. - Сергей, это ты? - спросил он, стремительно бледнея. - Не разговаривать с заключенным, - снова зарычал омский конвойный. - Если это ваш, принимайте на поруки. - Наш, - подтвердил Глушко. Он заметно волновался. Встреча эта взбудоражила и Сергея. С момента ареста он ничего не знал о судьбе своих московских товарищей. - Значит, сохранил верность тематике? А с нашими что? - спросил он, улучив минуту. - Поехали на завод. Всё после, - оборвал Валентин. Сергея усадили на заднее сиденье автомобиля, конвойные разместились по обеим сторонам от него, будто он мог на ходу выпрыгнуть и сбежать. Шинели их с правого боку недвусмысленно дыбились кобурами. Валентин сел вперед, рядом с водителем. По дороге никто не проронил ни слова. Легковушку подбрасывало на ухабах, и Сергея начало укачивать после бессонных ночей в "столыпинских вагонах", где свет разъедающих глаза ламп под потолком не гас ни днем, ни ночью. Вдоль дороги тянулись чахлые деревца, потом их сменили глухие бетонные стены. Завод был построен по типовому проекту - проходная и старинный корпус из красного кирпича были точно такими же, как в Омске, словно весь тыл стал сейчас одним огромным заводом. Поднялся шлагбаум, автомобиль въехал на территорию, с лязгом закрылись ворота. Пассажиры выгрузились на заводском дворе - глухие стены, в углу навален какой-то мусор - на всём отпечаток недавней поспешной эвакуации. - Я сам отведу, - сказал Валентин, забирая у конвойного бумаги. Тот недовольно фыркнул, но спорить не стал. - Пойдем, - сказал Валентин, увлекая Сергея в сторону длинного барака со знакомыми намордниками на окнах. - Не поворачивайся ко мне, - добавил он вполголоса. - Что с тобой случилось? Тебя не узнать. - Я был на Колыме в лагере, - ответил Сергей. Валентин споткнулся. - Что? - спросил он, отшатываясь, и, вопреки собственному предостережению, уставился на Сергея. - Как долго? - Полтора года, - ответил Сергей устало. - На золотом прииске. Потом добился пересмотра дела, попал в Омск. - К Туполеву? Я слышал, их освободили, - сказал Валентин. В его голосе еще звучало эхо недавнего потрясения. - Почему ты не с ними? - Я там, где могу принести пользу своей стране, - отозвался Сергей. Значит, это правда, его друзья на свободе. Он же добровольно обрек себя на дальнейшее заточение. В молчании они дошли до барака. - Это комендатура, - сказал Глушко, указывая на покрашенную в синий дверь. - Сейчас оформим тебя, но сначала давай зайдем в курилку. Они свернули за угол и оказались в узком проулке между стеной барака и высоким забором, по верху которого вилась колючая проволока. Сергей ждал, что Глушко угостит его папиросой, - сам он этой роскоши давно не видел, - но Валентин просто сгреб его в охапку и сжал так, что кости хрустнули. - Я искал тебя, - начал он поспешно, скороговоркой, не разжимая рук. - Искал с тех пор, как оказался здесь. Но ты как в воду канул. О тебе говорили, что ты иностранный шпион, что покинул Союз... Серёжа... Я едва узнал тебя... Когда-нибудь ты расскажешь! - Не о чем рассказывать, - ответил Сергей, выкручиваясь из слишком затянувшихся объятий. - Считай, что нашел меня. Или я сам нашелся. Снова будем работать вместе. Валентин отступил, поджав губы. Сергей только сейчас разглядел, что его лицо с правильными тонкими чертами теперь пожелтело и осунулось - похоже, и ему за эти годы пришлось несладко. Валентин понял, о чем тот думает, и отвел взгляд. - Я рад, что ты со мной, - сказал он, помедлив. - Теперь всё... изменится. В эту невольную паузу он вместил не произнесенное вслух: "Теперь всё будет как раньше". Но оба они прекрасно понимали: былое разрушено до основания и возврата к нему нет.