VIII
13 сентября 2020 г., 20:29
Месяцы после Антверпена стелились в памяти непроглядным туманом, через который хочешь не хочешь, а пробираться иногда приходится. Я предпочитал не вспоминать это время: оно ещё жалило, как надоедливый овод, и было по-настоящему сложно заставить себя пережить это вновь.
Но всё циклично, и я давно понял, что хожу по кругу. Знаю: существует цепь, в которой я вряд ли играю замыкающую роль. Скорее, я её начинал и из года в год следовал по каждым звеньям заново, прощупывая старое и стараясь найти новое. Не хотелось встречаться со звеном, отвечающим за неразбериху после возвращения «Щегла». Не хотелось сознанию — а подсознание усердно разбрасывалось моментами, вырванными из картотеки памяти, отвоёвывая главенствующий статус.
Я уже говорил, но теперь копнём глубже: Нью-Йорк казался враждебным, холодным и осуждающим после моего возвращения; словно вернуться в Вегас, в один из вырванных фрагментов пропитанной наркотиками жизни: чёрно-белое немое кино со мной в главной роли, а я не знаю ни сюжета, ни сценария. Действуешь по инерции, доверяешься интуиции, а оттого ощущаешь себя вне мира: тот продолжает крутиться, но ты за бортом, и там положено только смотреть.
Страшнее всего было прийти к Хоби после случившегося. Он знал о подменышах и — я был уверен — догадывался о «Щегле». Меня парализовало, как только я вышел из аэропорта: голова пошла кругом, ноги поджались, и совсем никого не было рядом, чтобы помочь мне прийти в себя. Борис предлагал тогда, помню, поехать со мной да остаться на несколько дней в Нью-Йорке, подозревая о моих внутренних терзаниях, но я наотрез отказался: отшутился, тысячу раз повторил «я в порядке» и подло убежал из его квартиры вместе с вещами. Не сказал, когда еду, не сказал, еду ли вообще и вернулись ли: даже не попрощался нормально, оставил лишь записку с корявым «спасибо за всё». Поступил подло, совсем как предатель: но мог ли я поступить иначе? Выбора не было: либо я гостил бы в Антверпене до тех пор, пока не кончится гостеприимство Бориса, либо не смог бы его отпустить вообще, зная, что расстаться мы можем в этот раз навсегда, ведь больше нас с ним ничего и не связывало в тот момент: цепь щегла разломилась на две половины, и птица наконец вспорхнула, расправив чёрные крылья. Я бежал, надеясь только на то, что паническая атака застанет меня в наиболее удобное время: не хотелось согнуться у грязной стены дома по дороге в аэропорт. Я бежал, понимая, что суждено мне закончить эту жизнь в разъедающем ощущении страха: оно слизью текло по всем моим органам, особенно густо обволакивая бьющееся словно в клетке сердце. Но у моего побега, точно как у монеты, была и другая сторона: мне хотелось уйти первому. Просто потому, что я не хотел ощущать себя брошенным. Но ведь ты не ощущаешь им себя лишь тогда, когда бросаешь первый. По этой же самой причине я не разрешил Борису последовать за собой в Нью-Йорк. Знал, что он не останется там надолго даже ради меня, а ради меня сломанного и выпотрошенного, совсем похожего на человека, дошедшего до края, — тем более.
Я чувствовал себя дерьмово, покупая билеты и садясь в аэропорт. Я чувствовал себя дерьмово, когда от нервов опустошал живот в туалете перед отлётом. Я чувствовал себя так и тогда, когда принимал последние таблетки — остатки роскоши, прикасаться к которым было ужасно хреново из-за неудавшегося самоубийства, — уже в Нью-Йорке, а потом понял: это то, с чем я теперь вынужден жить.
Хотелось бы мне, чтобы та лёгкость, которую я ощутил после рассказа Бориса о вернувшемся домой «Щегле», пожила со мной бок о бок чуть дольше нескольких дней. Я знал: так будет лучше; не мне, а картине — но потом вспоминал убитого мной человека на парковке и тихо мечтал вернуться обратно в Вегас, чтобы предотвратить кражу своего «Щегла». Спрятал бы надёжнее, перестал бы надираться в дерьмо. Сделал бы всё, чтобы всего этого не случилось после.
Плохое ведёт к хорошему, Борис? Уже тогда я знал, что фразу твою на моём надгробном камне ни один человек в здравом уме не напишет. Разве только…
Плохое ведёт к апокалипсису, а хорошее ведёт к ещё более охуительному, потому что моя смерть не была бы трагедией, как не была бы и чем-то плохим. Ну, поплакали бы несколько человек, погрустили бы. Но дальше было бы лучше. Потому что дальше не было бы меня.
Когда в самолёте ко мне подошла стюардесса, вежливо предложив бокал помпезно дорогого шампанского, я только рассеянно отказал ей и вернул в ухо вытащенный наушник. Но улыбчивая дама уходить тогда не спешила: лишь всматриваясь пристальнее и действовала на нервы. И она заговорила:
— Знаете, ваше лицо кажется мне знакомым.
И я помню, как бешено забилось моё сердце. Из квартиры Бориса я практически не выходил, потому успел отвыкнуть от людей. Я боялся тогда увидеть прохожих, в повороте ломающих свою голову, чтобы посмотреть на меня или ткнуть в мою сторону пальцем: «Этот долбанутый хранил у себя произведение искусства большую часть жизни, а ещё он прищучил одного — а может, их было больше — человека! Посмотрите, блядь, на наглую рожу этого преступника!»
Борису тогда однажды пришлось успокаивать меня после кошмара, в котором я не остался безнаказанным. Он обещал, что имя моё не всплывёт даже — это моё дерьмо, мол, Поттер, не думай даже об этом, ты в безопасности, ясно? — и клялся, что вину всю на себя возьмёт в противном случае. А я не знал, что будет лучше: сесть в тюрьму одному или вместе, а может, позволить сесть в тюрьму Борису или не садиться в неё вообще. Я был параноиком до мозга костей. Оттого невинный флирт стюардессы показался мне предупреждающим сигналом. Должно быть, мне стало плохо настолько, что я изменился в лице: от страха сжались лёгкие, и я потерял способность контролировать своё дыхание — и стюардесса ожидаемо забеспокоилась, раскраснелась не лучше меня и с трудом помогла мне добраться до уборной. Лишь только после того, как я вылил на своё лицо достаточное количество холодной воды и успокоил тремор в руках, несчастная Кэти — взгляд зацепился за карточку с именем совершенно случайно — извинилась и призналась, что, должно быть, она перепутала и я не её однокурсник.
Хотелось биться в неконтролируемой истерике: так много всего, и так мало меня. А потом самолёт приземлился, и моя маленькая паническая атака в кабине показалась раем.
Хоби не знал, что я приезжаю. Он даже не знал, что я уезжаю: выдали меня ожерелье и злая Китси, взявшая под крыло каждого гостя на помолвке. Меня никто не встречал, и я был абсолютно один. Тошнота волнами подкатывала и сразу отступала, лишь путая меня и дезориентируя. Аэропорт Нью-Йорка, знакомый мне, как своя ладонь, показался тогда огромной консервной банкой с многочисленными входами и выходами. Но главное — люди. Люди были везде: толкались, глазели, трогали, спрашивали, шумели — и я был готов взорваться на месте. На улице, конечно же, стало гораздо лучше: я мог банально дышать, не захлёбываясь воздухом, как водой.
Успокоился я лишь в такси, когда разговорчивый водитель начал рассказывать мне про свою жену, беременную тройней. Тогда я забыл о своих страхах и с ужасом думал уже о другом: три новых жизни. Три новых человека, три новых судьбы. Три новые ветви старого дерева, с которыми может случится всё что угодно: одна подрастёт, и на ней появятся зелёные почки; другая — старательно будет гнаться за судьбой первой, а третья… Что будет с третьей? Будет ли она цвести и радовать глаз или отвалится, иссохнув? А может, её обломит проходящий мимо человек — и жизнь прекратится. Я не мог избавиться от мысли, что именно я был этой несчастной третьей веткой, судьба которой зависела лишь от её сестёр. Но никаких сестёр у меня не было. У меня даже не было собственного дерева, на котором я бы рос.
Ни к Хоби, ни к Китси я тогда, разумеется, не поехал: не решился бы ни заглянуть им в глаза, ни переступить через порог. Я решил остановиться в отеле, а после, когда уже снял номер и в уличной одежде упал на кровать, вещи оставив у двери, понял, что был гостем в собственном доме.
В отеле я пробыл не так долго, как мне того бы хотелось. Проживая в четырёх стенах, получая завтрак, обед и ужин в постель по расписанию, выходя на улицу лишь в крайней необходимости, я чувствовал себя в больнице, и мне это нравилось: никто не тревожил, не трогал и не накидывался на меня с вопросами. Я ощущал себя хуже, чем в квартире Бориса, но даже это казалось мне более удачной идеей, чем вернуться к жаждущим объяснений Хоби и Барбурам.
Телефоном тогда я не пользовался, предпочитая тот игнорировать. Дисплей мобильного играл разными красками каждые три часа: вот мелькала фотография Китси, стоящая на звонке — никаких улыбок, лишь вежливо изогнутые губы и холодный блеск в глазах, — а вот высвечивались сообщения от Хоби, которые я избегал активнее всего. Пару раз мне звонил неопознанный номер, и я порывался взять трубку, постукивая по экрану мобильного в отдалении от зелёной кнопки. Хотелось бы думать, что это Борис. Но я мог лишь гадать, не решаясь проверить.
Я объявил о своём приезде через полторы недели после возвращения из Антверпена. Так как визит к Хоби я отложил напоследок, сразу после отеля я отправился к Китси, заранее не предчувствуя ничего хорошего.
На меня накричали. Ну разумеется, на меня накричали. И конечно же, она была зла. Но дело было даже не в сорванной свадьбе. Кисти не бесчувственный монстр: она переживала и изводилась, не зная, где я пропадаю. Должно быть, панику наводила и миссис Барбур. Мне было стыдно и плохо; я не мог смотреть Китси в глаза, предпочитая всматриваться в уже позабытый интерьер нашей с ней квартиры. Чувствовал себя предателем, от безысходности ночующим на вражеском диване, зная, что за стеной беспокойно ворочается союзник, Китси.
Миссис Барбур я решился навестить лишь через несколько прожитых в тумане дней. Она не стала отчитывать: обняла, расцеловала похудевшие щёки, а позже и вовсе сказала, что любит. Старалась казаться понимающей и не давить; но в глазах блестела боль, заправленная разочарованием. Я мечтал тогда и молился о тихом убежище, где взгляды подобные люди скрывают получше; может, там учили бы искусству обмана с самого детства.
Китси первая начала тот самый серьёзный разговор, от которого я прятался в пока ещё общей гостиной, как от реального и осязаемого чудища. Спокойная, заслуживающая лучшего, она тихо сняла со своего пальца кольцо и с улыбкой придвинула его ко мне. Я видел дрожащие губы, чувствовал своё ухающее в пятки сердце. Наша любовь не была тем чувством, о котором поэты слагали оды. Но наши отношения включали в себя годы дружбы. Мы ладили, не ощущали дискомфорта рядом друг с другом. И всё бы у нас могло случиться иначе. И правда могло бы, думалось мне. Но счастья бы в этом не было.
Прийти к Хоби означало сдаться и принять поражение. Я не был уверен в том, что он почувствует, встретив меня.
Когда я был маленьким, к маме часто захаживала круглолицая крупная женщина с измазанными румянами щеками. Я не знал, была ли она маминой подругой, потому что мама её только слушала и ничего не говорила в ответ. Скорее, наша квартира была для круглолицей особы кабинетом психолога. Она постоянно жаловалась на свою жизнь, недовольно чмокая розовыми губами, и раздражённо тянулась за новой сигаретой, высунувшись в окно, чтобы не дымить. Чаще всего она говорила о своём сыне.
— Этот сучёныш ударил своего одноклассника прямо в горло! Мальчишка почти задохнулся! Трясся весь, блядь, как котёнок… Думала всё: пиздец, откинулся… — говорила она, заботясь скорее о судьбе пострадавшего. — Это было последней, блядь, ёбаной каплей. Теперь он стоит на учёте и хрен там выйдет у меня куда-то ещё, кроме дома. Чёрное, сука, пятно!
Раньше мне казалось это жестоким, и я не мог контролировать свою дрожь, подслушивая разговоры из своей комнаты. Мама ей никогда не отвечала. Я знал: она не одобряла — но был уверен и в том, что она также тихо радовалась, понимая, что её сын совсем не такой.
Тогда я и правда не был таким.
А сейчас — был. Разве что только не бил своих старых и новых знакомых.
В детстве я боялся стать тем самым «сучёнышем», потому что не хотел знать, что такое стоять на учёте и идти после школы сразу домой. Тогда же, у двери Хоби, мне было страшно из-за другого: я боялся того, что он обо мне начнёт рассказывать так же, как та женщина рассказывала о своём ребёнке.
Обо мне ведь можно было рассказать многое. И я мог представить себе это. Вот Хоби здоровается со своими гостями и постоянными покупателями. А потом к слову рассказывает им, как его практически приёмный сын сбежал с собственной помолвки с подозрительным мужчиной, чтобы вернуть украденную бесценную картину, а по пути поиграть в стрелялки. Я видел изумлённое лицо всегда улыбающейся мне миссис Эванс — милой старушки, собирающей антиквариат большую часть своей жизни. Она бы искренне ужаснулась, прикрыв старые губы морщинистой рукой, и прошептала бы тихо моё имя, грустная, печальная, разочарованная. Ей стало бы плохо, и Хоби предложил бы ей присесть, признавшись, что он так же чувствовал себя поначалу. Миссис Эванс заплакала бы, как на похоронах, назвав меня хорошим мальчишкой. А потом она вспомнила бы, как сильно влюблена в меня её внучка, и слёзы бы вновь окрасили её измученное годами лицо.
Мне не хотелось думать о том, что я стал тем самым ребёнком, о котором родители говорят, смирившись: «Чёрное, сука, пятно!». Хоби был бы разочарован мной. Он перестал бы видеть во мне не только сына, но и хорошего продавца.
Тогда я всерьёз задумывался над тем, что меня ждёт увольнение. Но я не хотел уходить, не решив проблему с долгами. Благодаря возвращённой картине, у меня было немало денег. Я бы предложил Хоби всё, что у меня было, и не ушёл бы, не услышав согласие.
Я не думал о том, как буду жить в том случае, если заслужу прощение. Буду продолжать искать покупателей, выкупая подменышей? Буду продолжать стоять в магазине, увеличивая цены на комоды и шкафы? Я не мог тогда даже представить, что моя жизнь сможет вернуться в привычную колею. Тем более не мог подумать о том, что она сможет стать лучше.
Хоби встретил меня с нечитаемым выражением лица. Я всматривался в его губы, стараясь найти дрожь. Смотрел на брови, пытаясь заметить все микродвижения. Но не видел ничего. И почему-то, я помню, от безразличия мне стало так легко, как не было легко уже месяц. Он просто впустил меня в дом, закрыл за мной дверь. Мне не хватало лишь Попчика под мышкой: всё так сильно напоминало мой побег из Вегаса.
Хоби выглядел уставшим и сонным. Я выбрал не самое удачное время для того, чтобы заявиться. Но утром, как и в обед, прийти казалось неправильным. Я бы отвлёк от работы, рассеял бы всё внимание. Потому я пришёл после восьми, понадеясь лишь на то, что день рабочий у Хоби выдался не слишком тяжёлым.
Я помню, как тихо мы тогда прошли в гостиную. Хоби бесшумно опустился в мягкое кресло, которое до этого всегда выбивало из него вздохи облегчения. Он не смотрел мне в глаза так же, как и я избегал его взгляда. Он не выглядел так, словно собирался отказаться от меня, как от уродливого новорождённого; но в воздухе резиной тянулось напряжение, от которого по коже бежали те же мурашки, что беспокоили меня и во время разговоров матери с румяной женщиной из самого детства.
Сейчас, должно быть, сын её уже давно гниёт в тюрьме, думалось мне тогда. Я сидел в мягком залатанном Хоби кресле и не мог избавиться от назойливой картинки маленького мальчика, смотрящего на меня через тюремную решётку. Может, я должен был быть его сокамерником. Мы обсуждали бы отвратительное варево вдалеке от остальных, и нас никто бы не замечал до самого освобождения; он вспоминал бы о своей матери, смотрящей на него со злобой, а я думал бы о своей, никогда от меня плохого не ожидавшей.
Решётка перед моими глазами развеялась лишь тогда, когда Хоби поднялся из кресла, чтобы налить себе выпить. Я почти дёрнулся за ним, но остался сидеть на месте.
Мысли о тюрьме меня всё же не отпускали. Что стало бы со мной, окажись я наказан за всё, что сотворил? Я бы очень скучал по антикварной мебели. Скучал бы по нью-йоркскому дождю и нью-йоркским лужам. Скучал бы по людям и пустым ненавистным разговорам. Скучал бы по всему, что ненавидел на свободе. Хотел бы попробовать снова и полюбить.
В глазах у меня тогда щипало не от слёз — от страха. Меня начинало трясти, ладони потели и тут же замерзали. Я всерьёз собирался сбежать, но Хоби вернулся со стаканами чистого виски, и я снова приклеился к креслу.
У ног вертелся ещё живой Поппер. Крутился и гавкал, моргая слепыми мокрыми глазами. Его сухой нос находил мою ладонь словно по памяти, и я не мог разрешить себе двинуться и отогнать его, несмотря на то, что любые лишние прикосновения тогда меня лишь нервировали. Он один смотрел на меня с любовью, заполняющей каждую клетку. Ему было всё равно, что я сделал и каким человеком вернулся. Поппер любил меня за еду и ласковые руки. Иногда мне мечталось о таких же отношениях не с собакой, а с человеком.
Хоби свистнул Попчика, и он убежал на кухню; послышалось чавканье. Я смотрел на янтарный виски в стакане рядом с собой и аккуратно обводил стекло пальцем, всем существом показывая, как сильно я пристыжен.
Хоби заговорил после первого глотка. Он поднял на меня неясные глаза и долго сверлил ими во мне отверстие: глубокое, проходящее насквозь. Он задал мне лишь один вопрос: «Как, Тео?» — и я затрясся в приступе паники, чтобы позже начать свой рассказ.
Я выложил перед ним все свои карты, оставив в карманах лишь пустоту шуршащих чеков да убийство. Хоби слушал, молча глотая не первый стакан виски, и изредка просил успокоиться, когда я срывался в рыдания.
— Мы будем жить с этим так, как только сможем, — всё же сказал он, уверенно придвинувшись ближе, чтобы сжать мою дрожащую руку. — Ты полон раскаяния, я это вижу. Но тебе нужно просить прощения не у меня, Тео. Проси его у всего мира. Ты забрал вечное, мой мальчик, и таил его у себя долгие-долгие годы. Ты присвоил себе то, что принадлежало лишь времени. — И он отпустил мою руку, отодвинувшись. Посмотрел в окно, отвёл взгляд. И тихо добавил: — Мне правда хочется верить, что ты будешь готов к тому моменту, когда за твоей душой придёт расплата.
И мне очень хотелось сказать, что её я уже повстречал. Тогда, на парковке. Когда убил человека, чтобы спасти свою ничего не стоящую жизнь. Может быть, расплата настигнет меня и за это. И живым я уже не уйду.
Но всё же я молчал, зная, что должен быть просто благодарен. Меня не выгоняли, от меня не отрекались. Хоби сказал, что мы будем жить так, как сможем; я тогда услышал лишь несколько слов: «мы» и «жить» — а остальное показалось неважным. Возможно, уже тогда я понимал, что наши отношения достаточно крепки для такого испытания: они выдержат, если хорошенько подлатать разбегающиеся по сторонам трещины. Я лишь надеялся, что от сильных сколов железные узы не рушатся полностью.
После картины мы неуверенно обсуждали казавшуюся мелочью сорванную свадьбу: Китси в красивом платье, Борис, неравномерным пятном растекающийся среди белоснежных столов, мой внезапный побег. Я всё порывался заговорить и об оставленном ожерелье. Сказать, что мне жаль и что я не хотел. Но было бы глупо произносить подобное. Я знал, на что иду. И я хотел на это пойти. Хоби мои мотивы понял, но одобрить не смог. Догадался, что совесть меня и без его наставлений до костей обгладывает; не оставляет мне ничего материального, съедает все ткани, чтобы подчинить и вложить в руки свой лучший бич для удачного тайма самобичевания.
Но я не расстроился бы, скажи мне Хоби всё, о чём только думает. Мне не было бы обидно услышать любые слова, может быть, даже смешанные с обвинениями. Я знал, как мой поступок выглядел со стороны. Знал, как зла была Пиппа, его увидев. Знал, как злы были все: я вихрем пронёсся через их жизни, разрушив устоявшееся. Но я всё же был благодарен Хоби за то, что он меня прерывал каждый раз, когда я напоминал ему об ожерелье.
Он разрешил мне перевезти в бывшую комнату Велти все свои вещи. Мне снова было шестнадцать; промокший, жалкий, бездомный мальчишка, надеющийся на принятие.
Наши с Хоби отношения маятником ходили в первый месяц после моего приезда. Мы молчали, стараясь не поднимать ставших запретными тем: никаких картин, галерей, ювелирных магазинов. Мы смеялись, когда были уверены в том, что минуты спокойствия не повлекут за собой проблемы. Качались из стороны в сторону, бросались из крайности в крайность. Но даже тогда я знал, что всё хорошо. Знал и то, что в любой момент всё могло бы стать хуже, и я всячески старался того избежать.
Ходить по тонкому льду мы научились через три месяца. Стали профессионалами, изучив все тонкости нашей новой жизни. Теперь у нас с Хоби было несколько правил, которым я искренне старался следовать. Главным, конечно, было то, что мы не должны были обманывать друг друга. Утаивать же незначительную информацию было разрешено. Хоби не висел над моей душой навязчивой массой. Не давил, не спрашивал ничего о ворвавшемся в жизнь Борисе, к которому поначалу долго присматривался, стараясь выяснить всю его суть.
Хоби не делал ничего такого, отчего мне могло было стать хуже. И Хоби был лучшим взрослым в моей жизни. Он не был мамой, душу и сердце посвящающей мне. Не был отцом, держащим меня под боком в качестве карманной удачи. Он был настоящим, напоминающим мне семью. Лучший взрослый, заслуживший меня. В этом, казалось, и была та самая несправедливость, о которой все говорят. Не в потерянных ключах или не купленном шоколаде: несправедливость существовала среди людей. Потому и хорошим — плохое, а плохим — лишь хорошее.
Я не раз думал, что боязнь открыть перед Хоби свою личную жизнь связана с неприятными воспоминаниями о прошлых с ним серьёзных разговорах. Было тяжело не пугаться, думая о том, что мне предстоит перенести нечто подобное снова. Не просто так советуют лишний раз судьбу не испытывать. Я же едва ли не дразнился с ней, как кошка с собакой, и всё надеялся, что повезёт.
Конечно, рассказывать об отношениях не есть признаваться в краже произведения искусства или в продаже реплик в качестве оригинала. Но становится плохо, когда я представляю себе это снова: Хоби напротив меня, который в глаза смотреть мне не хочет; я, рассказывающий то, после чего прежним уже ничего не будет; и мы сидим, качаясь в облаках прошлого, чтобы не думать о будущем.
Бориса мне хотелось прятать и скрывать. Оставить лишь себе, чтобы всё с ним связанное было намертво пересечено лишь со мной. Остаться в нашей качающейся по волнам лодочке навсегда, и не впускать в неё ни одну живую душу. Но Хоби должен был знать. А если он и знал — всё же я готовился к любому раскладу событий, — то должен был услышать подтверждение.
Я понимал, что мне будет сложно. Не потому, что стесняюсь или боюсь быть отверженным.
Лишь потому, что даже самая любимая домашняя кошка может оказаться на улице, если будет вести себя плохо.
Вот только у кошек по девять жизней. У меня же она — неровная, скачущая кардиограммой — одна.
/\/\/
На ужин я припозднился, но и не опоздал. Пришёл практически вовремя: Пиппа с Хоби уже занимались приготовлением еды, но ещё не близились к завершению. По кухне бегала Клементина, размахивая в разные стороны рыжим хвостом. Она встретила меня у порога громким тявканьем и тут же скрылась, убежав к любимой хозяйке. В моих руках было несколько пакетов с недостающими Хоби продуктами. Я всячески старался не думать о прошлых субботних ужинах. Но стоило мне только отвлечься — всё же попытки «не думать» тонули в мыслях о прошлом, как в море тонут корабли, — как я сразу слышал скачущий смех Бориса и видел насмешливую улыбку Хоби, встречающего нас у порога. Мне хотелось, чтобы сегодняшний вечер не был особенным; мне хотелось, чтобы он не был подчёркнут красным маркером в моём мысленном календаре важных событий. Но всё было так, как было: Пиппа, помогающая с ужином; Хоби, следящей за густотой пирога в духовке; и я, в одиночку пробирающийся на кухню. Никаких острых локтей, впивающихся в бок, когда Борис хочет что-то сказать; никакого смеха и предложений помочь, отверженных после первого же слова. Всё иначе: не чёрный, а рыжий; не громкий, не скачущий — а тихий и спокойный. Золотые волосы, монотонные голоса. На секунду мне показалось, что я оказался не там: перепутал дома, заблудился и наткнулся на чужой, но похожий. Новое, незнакомое — но с тем же родное. Хоби ведь улыбался всё так же искренне, как и на прошлой неделе; Пиппа ведь светилась так же ярко, как и в далёком детстве. Если закрыть глаза, перекрыв поток струящихся мыслей, можно с лёгкостью назвать этот вечер лучшим за последний месяц. Он ведь наполнен заботой, любовью — даже собачьим сопением! Здесь ведь Хоби, простивший мне невозможное, и Пиппа, остерегающаяся неприятных воспоминаний, но не считающая за таковое меня. Есть всё для мнимой идиллии: пахнет натёртыми яблоками, корицей и ванилью; на столе лежат мытые овощи, приготовленные для салата. Слышится хриплый смех: это улыбается Хоби, ласково отгоняя Клементину от стола. Раньше я жил лишь ради таких моментов, чувствуя себя настоящим и материальным в тёплой компании из двух человек. Хотелось бы не быть эгоистом сейчас и сказать, что этого мне достаточно и теперь. Но я успел привыкнуть к другому, оттого мне и было по-неправильному тяжело: нельзя ведь зависеть от других людей сильнее, чем от самого себя. Потому что люди часто уходят, оставляя вспоминать, и цепляться уже не за кого: лишь одинокое «я», лишившееся тёплого «мы», одинокие мысли и мнения; лишь то, что навсегда осталось без внимания. Хоби заметно повеселел, заметив меня на кухне, и помог разложить пакеты. Я купил не так много: мясо, специи, мороженое к шарлотке и любимое вино Хоби с терпимой, но всё же неприятной кислинкой. Мы справились совсем быстро, и я снова стоял без дела. Пиппа, заметив, только подмигнула, тут же протянув в мою сторону нож. — Мой руки, Тео, — сказала она вместо приветствия. — На тебе сегодня отбивные! И я, послушно намыливая руки, думаю о том, что мне доверяют самое главное. И я имею в виду не только мясо. Я ведь всё ещё продавец, и от меня зависит весь заработок. Меня поражает доверие Хоби до скручивающегося в узел живота совсем внезапно: тяжёлый сгусток густого напряжения бухает прямо в живот, когда я вытираю полотенцем руки, — и я как никогда понимаю, как сильно я должен ценить доверие Хоби. Ведь разбивая нос об одну и ту же ступеньку по несколько раз, начинаешь чувствовать себя тем самым мальчиком, кричащим шутливое «Волк!» посреди пустующего леса. Хоби всю мою жизнь приходит на помощь. Приходит даже тогда, когда я зову не всерьёз. Но разве волк не сможет поймать меня? Что ему помешает напасть, даже если мне будут верить? Разве не будет риска? Случиться ведь может всякое: голос сядет, и будет не докричаться. Мне всего лишь хотелось не надрывать хрупкое доверие ещё больше. Не хотелось лишаться того, что делает меня не таким пропавшим и неудавшимся. Ведь если верят, значит не всё потеряно? И я знаю, что сегодня мне придётся кричать снова: кричать посреди отдыхающих сосен в надежде на то, что помощь придёт и на «Волк!» отзовутся./\/\/
Приготовление ужина подходило к концу: Пиппа уже не занималась салатами, а просто игралась с Клементиной, отвлекая её от запаха мяса; Хоби посмеивался, помешивая томящиеся на маленьком огне овощи. Я же — в наказание за почти опоздание — нарезал свежие фрукты, мысленно дрейфуя даже не в Нью-Йорке. Приехал ли Борис, гадал я, не зная, стоит ли злоупотребить обещанными сообщениями. Рука к телефону тянулась не раз, но я всё одёргивал себя, ища всё новые и новые причины для того, чтобы ничего не печатать: грязные руки, стоящая напротив Пиппа, просящий помочь Хоби, а в конце концов нежелание показаться навязчивым и нетерпеливым. Борис ведь обещал писать, успокаивал я себя. А обещал — значит напишет. Но с каждой минутой телефон в заднем кармане моих брюк становился всё тяжелее и тяжелее: глупая иллюзия, которой мой нервный организм поверил с особенной лёгкостью. В конце концов телефон вибрирует. Перед тем как схватить его, я совсем не успеваю подумать. И вот он я: оглядываюсь по сторонам, словно собираюсь совершить кражу, а не проверить возможные уведомления на телефоне; становится смешно. Ведь вдруг мне кажется, что я всё делал сегодня именно так: переживая, что заметят да заподозрят раньше времени то, что и без того было из-за моего поведения очевидным; хотел быть спокойным, жутко старался и этим себя же и выдавал. Я вытер мокрые руки о фартук, отложил нож и наконец-то достал мобильный из кармана. На экране высветилось несколько новых сообщений, и я почувствовал, как пальцы дрогнули от нетерпения. Я смог открыть сообщения лишь после того, как успокоил ускорившееся сердцебиение. «Приехал, — прочитал я с облегчённым вздохом. — Всё норм, леплю дочке Юры кота из пластилина». И я улыбаюсь, ниже замечая прикреплённую фотографию розового кота в детских руках. Кот совсем кривой, со странными зелёными пятнами по всему телу. Вдруг думается о том, что Борис может объяснить ребёнку болотные крапинки длительным процессом мутации. «Так вот откуда у вас оружие», — напечатал я в ответ, тут же закатив глаза. Вот же дурак. Нужно было просто сказать, что кот получился хуёвым, а не выделываться, лишний раз высказывая недовольство. «Смешно, но я не настолько искусен, — с явным сарказмом ответил Борис. — Если чё сказать ещё хочешь то говори щас. Отключусь через 5мин». Я тут же нахмурился, по привычке подняв голову, чтобы посмотреть на настенные часы. Рядом юркнула Пиппа, и я отошёл в сторону, освободив путь к раковине. Я не знал, почему просто не мог написать Борису что-то до ужаса милое и наивное, ведь этого — разумеется, только втайне — я и хотел. Общение посредством Интернета всегда ставило меня в тупик: не видишь эмоций, не знаешь лиц; лишь гадаешь, является ли твой собеседник настолько же чопорным в жизни. Сейчас напрягало и то, что у нас с Борисом было всего лишь пять минут. «Я готовил отбивные по рецепту Хоби, — начал печатать я, а потом услышал громкого Хоби, кричащего что-то тут же подорвавшейся с места Пиппе. Смех громом разрезал кухню. — Клементина украла кусок мяса». Ответ пришёл незамедлительно, и я вновь открыл окно с сообщениями, из которого случайно вышел, проигнорировав недовольное гавканье ещё секунду назад счастливой Клементины. «Круто блин тоже хочу», — отвечал Борис, явно увлечённый искусством создания пятнистых котов. Я прикусил губу, ругая себя за практически напечатанное «скучаю». Но и отправил я текст не лучше: «Ещё не поздно вернуться». А потом Борис замолчал. Я сверился со временем: у нас оставалось ещё две минуты. Наверняка дочка Юры потребовала слепить ей ещё и собаку, но уже без мутаций, подумал я и грустно улыбнулся, отключив телефон. Глупо уставившись на часы, я посчитал до пятнадцати. Нет, я мучил себя слишком долго. «Ты ушёл?» — напечатал я, нетерпеливо перечитав нашу маленькую переписку. Я почувствовал себя надоедливой мамашей, когда через минуту вновь схватился за телефон. «Ты ушёл??????» — снова отправил я. И ответа вновь не последовало. Я разозлился и откинул мобильный на стол, едва не задев тарелку с фруктами. Экран телефона, немного подумав, вновь загорелся, и я быстро вернул его в свои руки, сокрушаясь на себя, как никогда прежде. «Ага, — увидел я первое короткое сообщение. И нахмурился, прочитав последующее. — Ладно пока напишешь как всё закончится». Вдруг захотелось расхреначить сотовый об стену или нашинковать тот вместо банана, оставшегося на доске передо мной. Но я лишь выдавил из себя прощание и раздражённо прикрыл глаза. Сначала было лишь обидно, но потом я подумал об обещанной Борисом мести. Что же, неужели Борис и вправду вспомнил об этом сейчас? Сейчас, когда мне больше всего нужно было услышать от него что-то более-менее содержательное: желательно с запятыми и состоящее не из двух коротких предложений. Я ведь волновался, нуждался в банальной поддержке — получил же пятнистую кошку и несколько строк. Слепил бы он себе из сраного пластилина мозги: может, понял бы, какого это, когда «лимит-шокирующих-и-не-очень-новостей-специально-для-Хоби» движется к своему истощению. Я злился, зная, что делаю это зря: в конце-то концов, виноватым Борис не был. Кашу вновь заварил я один: как всегда самостоятельный и не нуждающийся в чужих наставлениях. Так почему мне должны помогать? Наверное, мне казалось, что отношения включают в себя поддержку даже в таких ситуациях. Но чего я хотел? Всё было предложено мне в полном объёме раньше: и забота, и поддержка, и сообщения длиннее трёх строк — но я отказался, отложив на потом. И вдруг я понял, что вот оно — время наконец-то расплатиться; и оно стоит совсем рядом со мной: дышит в спину, просит не трусить и не бежать. Просит остаться и выполнить обещание так же, как своё минутами ранее выполнил Борис. Я ухмыльнулся, вернув в руки нож. Да, подумал я. Вот и оно./\/\/
Взять и сказать, прервав ужин внезапным признанием, казалось грубым. Телиться и выжидать было глупым. Я не знал, что стоит делать, но всё же решил начать разговор после ужина. Отбивные получились отличными: я нашёл лучшую комбинацию соли и специй, а благодаря советам Хоби смог выдержать мясо сочным и не пересушить его. Пиппа же сделала по-настоящему хорошие салаты. Я не был поклонником нарезанных и сваленных в одну чашу овощей, но её рецепты меня впечатлили. Особенно удачным решением было добавить сок лимона: появлялась приятная кислинка, будоражащая рецепторы. Пирог Хоби был как всегда великолепным. Он редко изменял свои рецепты: считал это едва ли не преступлением, ведь проверенные годами вещи не могут быть плохими. Возможно, антикваром он оставался даже на кухне. Я понял, что нужный момент вот-вот настанет, когда на столе не осталось практически ничего из еды. Большую часть продуктов мы с Пиппой убрали в холодильник, а оставшийся кусок отбивной даже достался сонной Клементине, сторожащей ноги хозяйки. Её большие глаза загорелись настоящим счастьем; я подумал тогда, что людям ради такого блеска в глазах приходится сворачивать горы. На столе осталось лишь вино и сырная нарезка в качестве закуски, которую Пиппа заменила ещё одним куском пирога. Я молчал, наблюдая за хмелеющей Пиппой, весело рассказывающей о лондонских собачьих садах, где остаётся Клементина, когда ни её, ни Эверетта подолгу не бывает дома. Она рассказывает, как громко гавкает умная Клементина, лишь только из далека замечая её любимый сад. Было смешно представить себе это: собаки, которые вдруг перестают быть просто животными; вокруг них начинает крутиться весь мир. Я, конечно же, всё ещё помнил, как сильно грустил из-за смерти Попчика. Собака была хорошая, преданная, но глуповатая: таких стереотипно таскают в сумочках богатые дамы. Я любил Поппера, но никогда не подумал бы о том, чтобы отвести его в собачий сад. А ведь ему могло бы там даже понравиться. Я вполне заметно отвлекал себя от любых мыслей о предстоящем разговоре. На самом деле я даже не мог придумать, как именно собираюсь начать говорить. Не хотелось раздувать из мухи слона, но и быть абсолютно безразличным и расслабленным — тоже. Где-то ведь точно была та самая золотая середина. Но я никак не мог её найти и прощупать, чтобы ознакомиться и понять. Наверное, стоило просто начать, думал я. Ведь когда начинаешь, то чаще всего заканчиваешь. Разговоры о собачьих садах всё продолжались. Я катал по языку кислое вино, неприятно нагревшееся в моих руках, и слушал их лишь краем уха. Хоби же следил за Пиппой с позабавленной расслабленной улыбкой, изредка что-то спрашивая. — И много таких в Лондоне? — поинтересовался он, наколов квадратный кусок твёрдого сыра шпажкой. Пиппа подумала и нахмурилась, пожав плечами. — Не особо, наверное, — ответила она, чуть улыбнувшись. — В нашем районе лишь два. Но Клементине там нравится: много лестниц и возвышений. Чтобы поддержать беседу, пришлось неудачно пошутить и запить плохую шутку кислым вином. Хоби медленно моргал, наблюдая за перевернувшейся у его ног Клементиной. Она, конечно же, нашла с ним общий язык: Хоби готовил вкусное мясо, умело чесал её рыжее пузо — большего ей и не надо. — Детский сад для собак, Тео, — хмыкнул Хоби, посмотрев на меня. — Поппер был бы рад оказаться в подобном месте. Я неуверенно кивнул, не собираясь долго об этом думать. Чувствовать себя плохим из-за того, что моя мёртвая собака ни разу не была в детском саду при жизни, было бы краем моего отчаяния. — Думаю, ему понадобился бы собачий дом престарелых, — на этом я решил закрыть свой стэндап и замолчал. На удивление стихли и все остальные: Пиппа ковыряла пирог, рассматривая песчинки теста, а Хоби мурлыкал что-то специально для Клементины, открывшей для него свой живот. Мне вдруг показалось, что момент наконец-то настал. Я залпом выпил оставшееся в бокале вино, чуть скривившись от резкого кислого вкуса. Смочив горло, я почувствовал себя по-настоящему готовым начать. — Мне нужно вам кое-что… — Чуть совсем не забыл, Тео, — вместе со мной сказал Хоби, резко поднявшись из-за стола. Пиппа заинтересованно посмотрела сначала на меня, а потом перевела взгляд на Хоби, продолжившего говорить. — Ко мне заходила миссис Эванс на днях. Передавала тебе привет и… И её внучка привезла тебе пляжные шорты. Я совсем онемел, чуть приоткрыв рот. Пиппа удивлённо охнула, не сумев подавить смешок. — Пляжные шорты? — переспросил я. Хоби кивнул, и Пиппа громко засмеялась. — Боюсь, они даже твоего размера, — окончательно испортил момент Хоби. Я видел, как Хоби похлопывал Пиппу по плечу с просьбой прекратить смеяться. Видел и не мог понять, что стоит делать мне: тоже засмеяться или всё же закончить начатое? Пиппа же вновь захохотала, и я глупо уставился в её сторону, лишь сейчас заметив ужасные рыжие шорты в её руках. Белые пальмы, синие облака. Такой кошмар создают для того, чтобы издеваться и мстить. — У тебя есть тайная поклонница, Тео? — игриво прошептала Пиппа, растянув шорты перед моим лицом. — Она не тайная, — тут же нахмурился я, зачем-то забрав из рук Пиппы шорты. — Совсем нет. Все вдруг замолчали, и я напрягся, не зная, куда себя деть. Рыжее пляжное безобразие пахло сладкими духами и сильно шуршало в руках. Подношение напоминало высший признак чужого отчаяния. Я знал, что внучка миссис Эванс заглядывалась на меня: было трудно не заметить жуткого взгляда-лазера в свою сторону. Но шорты стали огромной неожиданностью, выбившей из головы все мысли. Хоби кашлянул, привлекая внимание. Пиппа, вновь хохотнув, посмотрела на него в ожидании. — Ты ей и правда очень нравишься, Тео, — серьёзно сказал Хоби. Но потом улыбнулся, расслабившись: — И я даже не знаю, какой стадией влюблённости являются пляжные шорты в подарок. — Стадией, где за предметом воздыхания начинают следить? — сразу среагировала Пиппа, притворно ужаснувшись. — Искренне надеюсь на другой исход событий… — уклончиво ответил Хоби, прервавшись. — Тео, всё хорошо? Я молчал, наблюдая за ними. Знал, что хорошего было мало. Мне совсем внезапно подарили абсолютно ненужные пляжные шорты, признавшись таким образом в любви. Это было по-настоящему ужасно: вдруг оказаться на другой стороне. На стороне той, где оказалась Пиппа, когда я подарил ей то ожерелье. У меня ведь был Борис, и в нём был весь смысл сегодняшнего вечера для меня. В признании, которое прервалось некачественно нарисованными пальмами на берегу кислотно-голубого океана. Стало стыдно. И стыд задушил остальные эмоции. — Мы шутим! — вдруг заявила Пиппа, заметив мою растерянность. Хоби задумчиво кивнул. — Но за шорты скажи спасибо. Это мило. И жутко. — Миссис Эванс была слишком настойчива в этот раз: я не смог отказаться от подарка за тебя, — извинился Хоби, положив мне ладонь на плечо. — Надеюсь, ты не возражаешь против того, что я сообщил ей о том, что ты не ищешь отношений. Я моргнул, почувствовав своё возвращение в реальность. Слова Хоби стали отличным поводом вернуться к изначальному плану, чтобы отвлечься от более мучительных терзаний. Я сглотнул, слишком тщательно сложил шорты и спросил, не ожидая ответа: — Не ищу отношений, потому что?.. Хоби же удивлённо посмотрел на Пиппу, а та лишь пожала плечами. — Потому что уже состоишь в них? — подтолкнула она. И я не смог удержаться и тихо охнул: они знали. Меня бросило в жар, и я тут же расстегнул первую пуговицу на рубашке. Всё казалось слишком выдуманным и ненастоящим. Готовиться, ссориться и бояться, чтобы в итоге позволить случиться подобному недоразумению. Пляжные шорты, напомнившие ожерелье, удивлённые лица Хоби и Пиппы, смех, смех, смех, кислый привкус вина… Абсурд! Мне вдруг захотелось смеяться. Единственный раз моей жизни, полностью зависящий от меня, перешёл в чужие владения. Теперь я не контролировал ситуацию. Теперь я не мог дожидаться нужных моментов, отсеивая, как через решето, те, что не подходят. Я даже не знал, считается ли всё это за долгожданное признание: я же ничего не говорил. Я чувствовал себя запутанно, но пока ещё не паниковал; скорее, сам выглядел довольно пугающе. Хоби нахмурился, переглянулся с Пиппой. Его рука вновь оказалась на моём плече, но в этот раз он сжал её гораздо сильнее. — Тео, дорогой, — аккуратно позвал он. — Из-за чего на самом деле не пришёл Борис? И я глупо ухмыльнулся, спрятав лицо в ладонях. Даже когда я перебирал все возможные варианты окончания субботнего вечера, уже сбиваясь со счёта и теряя всю паранойю вместе с фантазией, подобная комичность не приходила в мою голову! — Я догадывалась, — вдруг загрустила Пиппа, поджав губы. — Прости, что намекала тебе тогда на то, что он твоя судьба. Я замер, не решаясь раскрыть ладони. Неужели всё это и правда происходило сейчас? — Что ж, — неуверенно начал Хоби, подбирая нужные слова. — Всё это… Я не хотел слушать его попытки взбодрить несчастного меня, потому решился открыть лицо, показав всем, что я не страдаю, а только смеюсь. — У нас с Борисом всё хорошо, — легко сказал я, и Пиппа облегчённо выдохнула. — Мы с ним… — я сглотнул, наконец-то решаясь, — всё ещё вместе. И я не почувствовал той сносящей волны спокойствия, произнеся признание. Не было ничего: всё вдруг стало таким обыденным. Вместе ли мы? Конечно, всю жизнь! Спросили бы лучше, когда мы не были. — Ты ведь не говорил этого раньше, — помолчав, заметил Хоби. — Тео, ты не озвучивал. Я закивал и потёр ладонями лицо. Теперь становилось неловко. Пиппа наблюдала за нами, изредка шикая в сторону просящей ещё кусочек Клементины. — Нет, я… — прохрипел я в ладони неслышно. Отняв руки от лица, я продолжил разборчивей: — Видимо, всё и без того было очевидным. Всё ведь и правда должно было быть очевидным. Иногда мне очень хотелось, чтобы было. Потому что легче позволить случиться всему самому: пустить на самотёк, довериться судьбе — потому что легче не вмешиваться, а просто смотреть. Хоби прислонился к кухонному гарнитуру, задумчиво нахмурил брови. — На самом деле не было, — сказал он, и я заметно удивился. Хоби продолжил: — Но стало после того, как Борис спросил у меня, часто ли ты говорил мне о нём после своего возвращения из Вегаса. Вдруг стало смешно: вот об этом Борис мне и говорил! Выпытывал у Хоби глубину моих чувств. Выяснял, как плохо мне было в его отсутствие. Сначала я почувствовал от этого лёгкий укус раздражения, но потом понял, что так Борис пытался прощупать почву, убедиться в серьёзности наших непонятных поначалу отношений. Борис был Борисом, иного не подобрать: я в жизни не встречал человека, хоть немного напоминающего мне его. Особенный, независимый, индивидуальный; он цельная личность, которой так мечтает стать каждый. Выпрашивал-выпытывал, узнавал и, я был уверен, где-то, да записывал. Не хотел обрывать нашу дружбу, не хотел портить то, что наклёвывалось. Никто и никогда не относился ко мне с таким же трепетом. Он был один, а таких же других я не мог и представить. — Он думал, — спустя долгие минуты молчания сглотнул я, — что ты знаешь, когда спрашивал. Я обещал ему рассказать и не рассказал. Хоби кивнул, выпив появившийся в его руке стакан воды. Пиппа заёрзала на стуле, почувствовав себя лишней. Она неловко улыбнулась и, прошептав что-то о ночной прогулке с Клементиной, оставила нас с Хоби вдвоём. Чуткая, нежная-милая Пиппа: знает, как лучше, умеет чинить. Я был благодарен ей каждой частью своего тела. Кухня вдруг показалась пустой: нет лая, нет тихого смеха. Но Хоби смотрел на меня с доброй улыбкой, не собираясь ругать и отчитывать; скорее, он был удивлён. Возможно, моей же глупостью. Он мягко приземлился на стул рядом со мной с хриплым вздохом. Тепло блестело в его умных глазах тихим морем. — Но рассказал сейчас, — благодарно шепнул мне Хоби. Я улыбнулся, слабо кивнув. Руки вдруг онемели: так часто приходит спокойствие, в предупреждающем знаке расслабляя тело. — Мне угрожали одинокой жизнью в квартире, где всё будет напоминать о нём, — пошутил я, с наслаждением услышав смех Хоби. Я любил его так же сильно, как дети любят отцов. Но он же был лучше; сравнить его с моим отцом было бы нечестным и неправильным. Хоби же делал всё: верил, слушал, принимал любым — и делал это так, как не справился бы никто другой. Я был благодарен ему до слёз: за то, что он остался со мной после подменышей; за то, что не оставил меня после «Щегла». И за то, что понял меня всего: прочитал меня долгим пронзительным взглядом, смирившись со всеми прорехами. Хоби стал тем, к кому всегда можно. И был на пути к тому, чтобы стать тем, с кем никогда не страшно. — Почему ты не рассказал мне раньше? — спросил он совсем тихо, по-доброму посмотрев в глаза. Я знал, что нужно быть честным. Я должен был стать для него тем же ценным, чем был для меня он. — Я боялся, — признался я, чуть поведя плечом. Хоби кивнул, взглядом попросил продолжить. — Не хотел вываливать на тебя ещё и это. Хоби, конечно, всё понял и улыбнулся: тепло и легко; той улыбкой, с которой на ночь в комнату приносят нагретое молоко с овсяным печеньем. С улыбкой родной, понимающей и любящей. Я почувствовал слезу на щеке и быстро стёр её, глупо улыбнувшись. Хоби тихо попросил не прятаться и аккуратно подтолкнул меня к объятиям. — Вспомни, — спокойно сказал он мне рядом с ухом, подарив ощущение дома, — что ты обещал больше не скрывать от меня свои терзания. Я знаю, ты мог бы испугаться. Наша с тобой история не так проста и прозрачна, как может показаться сначала. Но я же люблю тебя, Теодор. И буду рад знать обо всём, что любишь ты. И я почувствовал, как от спокойствия онемели ноги./\/\/
Я старался не торопиться, покидая квартиру Хоби. Мне не хотелось казаться неблагодарным, но я не мог и думать о том, чтобы остаться на ночь вместе с вернувшимися с прогулки Пиппой и Клементиной. Выскочив на улицу, я сделал глубокий вдох. Холодный воздух льдом обжёг лёгкие, и я вдруг по-детски заулыбался, сорвавшись на хохот. Было легко — так легко! — что я не мог удерживать в себе рвущуюся радость: веселье рвалось из меня сильным потоком. Так рвётся вода из прорвавшейся плотины, снося всё вокруг. Мне хотелось закрыть лицо руками в порыве внезапного смущения, но я впервые не ощущал желания спрятаться от всего мира. Напротив, я думал лишь о том, что мне больше нечего было скрывать; все мои тайны были раскрыты, а я на удивление совсем не ощущал себя голым или уязвимым. Я так давно не чувствовал облегчения: сносящего с ног, бьющего под дых и не оставляющего после ничего, кроме пустоты, облегчения. Совсем как торнадо, думаю я, ощущая себя опустевшим городом: нет ни единой постройки, что сможет помешать мне вдохнуть полной грудью. Впервые за многие месяцы вечерние одинокие прогулки по Нью-Йорку не нагоняют тоску. Я снова смеюсь, думая о том, что так же легко я чувствовал себя лишь под наркотиками. Сейчас же я был трезв, хоть и лишь относительно: пара бокалов кислого вина всё ещё булькала где-то в желудке. Я остановился посреди улицы, когда понял, что всё ещё не написал Борису. Не сказал ему, что всё закончилось и я смог выполнить своё обещание. Я незаметно нырнул во дворы, скрывшись в арке, подсвеченной яркими фонарями. Рядом проскочила темноволосая девчонка лет шестнадцати, странно на меня покосившись. Но я мало на что обращал внимание. Перед глазами всё плыло от обилия эмоций; буквы расплывались, руки тряслись, и я едва смог написать короткое «всё» без опечаток. Мне захотелось дождаться ответа прямо посреди улицы, и я остался ждать, фильтруя приятный уличный воздух. Ветер загонял в арку яркие шуршащие упаковки от чипсов, танцевал с ними маленьким смерчем. Холодная стена, украшенная неумелым граффити, упиралась в мои лопатки. Я прислонился к ней лишь сильнее и закрыл глаза. Не верилось, что теперь я и правда свободен: нет ничего, что я мог бы скрывать. Меня не тянуло на дно чувство собственной вины. Я всё ещё ощущал её — она горячей лавой булькала вместе с кровью, — но мне не хотелось содрать с себя кожу или вскрыть себе вены. В груди по-ребячески щемило. Я чувствовал себя так, словно мои крылья, таящиеся под лопатками большую часть моей жизни, наконец-то нашли себе выход — и расправились. Но я не летал и даже об этом не думал: хватало наполняющего ощущения лёгкости, сиропом обтекающим каждую мою часть. Борис ответил не скоро. Навряд ли он развлекался или подпирал стену спиной сейчас, думал я, оправдывая его долгий ответ. Но как только он прочитал моё сообщение, сразу же начал печатать. Качающиеся три точки с минуту нервировали меня своим присутствием: современный маятник, не выходящий за обозначенные рамки. Отвлёкшись, я не сразу заметил, как загорелся экран моего потухнувшего мобильного. Я увидел пустую серую фотографию звонившего номера и только потом понял, что нужно смахнуть вправо. Изображение Бориса тут же расплылось по всему экрану, и я наконец-то осознал, что ответил на видеозвонок. Он улыбался гордой улыбкой, отмахиваясь от маячащих на фоне фигур, тихо ругаясь на русском. Я смущённо смотрел на него, не зная, что нужно сказать. — Поттер! — первым заговорил он, а следом послышались громкие мужские возгласы. — Как всё прошло? Я пожал плечами, но не смог закусить улыбку. Борис тут же кивнул, по-кошачьи сузив глаза. — Улыбаешься! — радостно хмыкнул он, отогнав внезапно склонившегося к его плечу Юру. Я не успел даже поздороваться. — Ура, мальчик мой! Я вижу съехавшее на шею Бориса изображение, и мне вдруг хочется рассказать ему глупую историю с внучкой миссис Эванс — он бы, наверное, посмеялся, узнав об её подарке, — но я молчу и просто смотрю на его светящиеся глаза, жизнь в которых заметна даже по видеозвонку. Красивый, чёрным пятном растёкшийся по экрану. Почти осязаемый и материальный: хочется дотронуться, мазнуть по кудрявой макушке губами. Целый мир в одном человеке: вселенная в чёрно-белом цвете. И — кто знает, — может быть, он и есть моя расплата. — Все знали, — впервые подал голос я, переложив телефон в другую руку. Борис хмыкнул и вновь пригрозил своим шумным товарищам, развернувшись к ним на секунду. — Да, я в курсе, — хитро протянул он, проигнорировав моё удивление, смешанное с возмущением. — Да пофиг, Поттер! Как вы там у себя говорите, м? Я непонимающе выгнул бровь и увидел, как Борис, закрыв динамик рукой, спросил что-то у своих друзей за спиной. — Выйти из шкафа, Поттер! Я прикрыл глаза и тихо засмеялся. Захотелось пошутить, что прятался я там непозволительно долго. Сидел, закрывшись на три замка; ждал чуда, надеялся на решение проблемы без моего непосредственного участия. Обманывал, обманывался и вёл себя совсем как ребёнок. Не решался набраться мужественности. — Ты сделал именно это, Тео, — ласково прошептал Борис, наконец-то скрывшись от шумной компании. Я смог лишь кивнуть и снова улыбнуться. И правда же — сделал. Борис с гордостью прижал руку к сердцу и тихо выдохнул, чтобы позже, почувствовав мою неспособность говорить, рассказать мне всё самое интересное за его день самостоятельно. Он обедал вкусным супом со свёклой, выговорить название которого я не могу, и гулял с дочерью Юры, и она от него настолько без ума, что просит его переехать к ним домой. Я представлял себе розового с зелёными пятнами кота, красный суп, вечерние огни Антверпена. Но главным был, конечно, Борис: в своей стихии, окружённый похожими на него людьми. Я слушал Бориса с улыбкой, прислонившись к холодной уличной стене; ветер всё так же заигрывал с пёстрыми упаковками. Борис говорил так сердечно: останавливался, чтобы отдышаться, смачивал пересохшие губы и всё продолжал, продолжал… Улыбался, тихо радуясь каждой секунде звонка. Я смотрел на него — чёрные-чёрные волосы, бледная кожа, большие глаза — и думал о том, что мне одному на долю досталось уж слишком многое. Была бы жизнь справедливой — разделила бы мою участь, чтобы раздать каждую частичку отдельному человеку: тогда один жил бы с Борисом и был бы, конечно, счастлив; другой бы изнывал по убитому в автомобильной аварии отцу. Третий умер бы ещё в четырнадцать, не пережив день в музее; четвёртый бы продавал до конца своей жизни подменышей: он бы молился на свёрток, лишь только в фантазиях являющейся украденной картиной. Он жил бы с женой, зная об её изменах. Он был бы тем, кто умер, не подумав о смерти. Так много всего я мог бы отдать другим: разделить свою жизнь на фрагменты, оставив себе только то, что никто не возьмёт. Но я понимал, что нельзя. Ведь было бы что-то одно, и я бы не выдержал, сломавшись тростинкой. Я слушал Бориса до самого возвращения домой. Пустые улицы Нью-Йорка горели тёплым приветливым светом, ласкающим тёмные переулки; раньше я даже не замечал, как спокойно ощущалась спящая дорога, ведущая к дому. Пустая квартира встретила холодом, но я знал, что согреюсь: тепло растекалось по телу горячим шоколадом, и я по-смешному сравнивал себя с клубникой, тонущей в фондю. Мне было хорошо и просто: ничего, казалось, не могло нарушить появившуюся гармонию. Я качался по морю один, но знал, что Борис где-то рядом: его голос укутывал в воздушное одеяло прямиком из детства и защищал, возводя нерушимые стены. Мне совсем внезапно — но до сжавшихся мышц груди, до сладкого привкуса предвкушения на кончике языка — захотелось будущего. Казалось, что даже неважно какого: главное, что я к нему наконец-то готов. И что бы сказала мама, увидев меня сейчас? Была бы рада встретить меня таким? Должно быть, она поняла бы, что именно я сейчас чувствую. Сказала бы мне, что так ощущается жизнь. Коснулась бы нежной ладонью щеки и взглянула бы молча в глаза, надеясь увидеть морщинки от широкой улыбки. Она бы гордилась? Гордилась бы малой частью того, что я сделал? Была бы зла, узнав о всех совершённых ошибках? Я помню, как она говорила мне в детстве, что люди — даже самые плохие, но осознавшие свои ошибки — меняются; что у каждого есть второй шанс и право на исправление. Я знаю: это было утопией для наивного детского сердца — но поверит ли мама мне, если я скажу ей, что всё-таки смог измениться? Скажет ли она, что любит? Будет ли считать меня своим любимым ребёнком, если увидит, как сильно я постарался? Посмотри же, мама, ты видишь? Я пытался быть сильным и честным с самого своего начала. Простишь меня за то, что не вышло? Я знаю: ты бы заплакала, встретив меня сейчас. Вспомни нашу последнюю встречу: ты стояла у кровати и смотрела на меня, собирающегося навсегда проститься с жизнью. Надеюсь, сейчас ты видишь, что больше я умирать не хочу.
Примечания:
:)!
