Hide In The Closet

      В последний раз я ускользал на работу столь незаметно давно, а именно в своей прошлой жизни. Жизни той, где меня окружали Китси, подготовка к свадьбе и огромные проблемы с наркотиками, что в основном были связаны с их отсутствием: тот жилистый паренёк с красной бейсболкой набекрень, перекрывающей половину сухого лица, внезапно сменил все контакты вместе с местами прежних встреч. Я был в отчаянном положении: наркотики кончались, невеста радовалась браку по расчёту, а я тонул; тонул с головой в подменышах Хоби, в назойливом Ривзе, дотошно обвиняющем меня в краже «Щегла», и в давно ставшем своим — родным, приобретённым вместе с первым вдохом — чувстве вины. Именно тогда мне сильнее всего хотелось упасть на колени и просто кричать, надеясь, что в моём голосе будет звучать достаточно много раскаяния для того, чтобы меня там — на небесах да в пушистых облаках — услышали и простили. Ведь как же я мог так облажаться? Как я мог своими же руками зарыть собственную голову в дерьмо так глубоко, что оно начинало литься в уши, глаза и нос, перекрывая дыхание? В то время вернулись даже кошмары: я потел так, словно кровать была неспокойным, бушующим морем, и спать приходилось на диване, потому что Китси не я, а я — не она; с ней я подавлял свои страхи: тяжело довериться человеку, слёзы которого ты не видел ни разу в жизни, — и мы жили в иллюзии, где я не хотел умирать по ночам, а на её лице всегда покоилась приветственная улыбка.       Тогда я вставал совсем рано, ставил будильник на семь и подрывался на первых нотах мелодии, чувствуя лишь головокружение от резкой смены положения. Я жил в темпе, наращённым за все эти годы, но больше не ощущал себя живым: лишь трель будильника, каша в голове и крысиные бега с собственным отражением. Прежняя рутина поблекла, выгорела и стала напоминать старую газету, печать на которой пачкает руки.       Сейчас я сбегал потому, что блёклые газетные листы превратились в модный журнальный глянец с красивыми моделями на разворотах. Спокойствие, в котором я дрейфовал прошлой ночью, сменилось чувством недостаточной наполненности: ты имеешь, но желаешь больше, ведь получив раз, ты всегда захочешь ещё, потому и я отдал бы всё ради того, чтобы вновь проснуться так, как сегодня: сплетённым в тугой узел чужих конечностей, обхваченным одной рукой Пиппой, а другой — Борисом, и абсолютно счастливым, выспавшимся и довольным.       Я понимал, что это неправильно. И всё равно думал: неправильно, но допустимо. Делить постель с Борисом и Пиппой казалось чем-то далёким, но манящим и притягательным. Я знал: моих чувств не разделит никто из них. Для них это только странно, неловко; совсем так, как поговорить с давно забытым другом на встрече одноклассников: ох, у тебя есть дети, ну это отлично, да, а я похерил большую часть своей жизни, теперь помолчим.       Но тепло от двух прижавшихся ко мне тел я ощущал даже в магазине: я видел, как сладко сопит лежащая рядом Пиппа, когда показывал знакомому постоянного посетителя новый стул; я чувствовал дыхание Бориса на своей шее даже тогда, когда без стеснения поднимал установленную Хоби цену, уверяя, что кресло — роскошное и красивое, но с сомнительной историей — того стоит.       Даже в обеденный перерыв меня всё ещё преследовали воспоминания о прошлой ночи, а потом Хоби возбуждённо поднялся из мастерской и с улыбкой сказал, что Пиппа зайдёт совсем скоро: с тортом, пирожными и гидом-Борисом, который Нью-Йорк изучил вдоль и поперёк во время прогулок ещё в первые месяцы своего здесь проживания.       И вот колокольчики на двери приветственно задребезжали. Послышался хриплый смех Хоби и увлечённый голос Бориса, тонущий в частых вопросах Пиппы.       — В мире? — с сомнением спросила она, шагнув в магазин. Румяные щёки Пиппы стали ещё ярче от непривычно жаркой температуры в здании.       — Но первая — в США, — уверенно оспорил Хоби, прикрывший за собой дверь.       Я слушал их с лёгкой улыбкой за стойкой, не решаясь прерывать разговор.       — В Европе! — вдруг крикнул Борис, засмеявшись. — В Европе, я ошибся! А в мире — вторая! Но и до США были…       — Тео! — Пиппа радостно улыбнулась мне, а я приветливо помахал ей рукой.       Борис кинул в мою сторону беглый взгляд, успев подмигнуть. Хоби держал в руках пакеты со сладостями, не думая ставить те ни на пол, ни на находящуюся рядом мебель. Я быстро подошёл к нему и забрал пирожные из его рук.       — О чём спорите? — вклинился я, когда голоса снова начали звучать в унисон, а я разобрался с пакетами.       — Не спорим! — улыбнулась Пиппа, пробежавшись пальцами по массивному креслу рядом с ней. — Борис рассказывает нам о Польше.       — О, — кивнул я, посмотрев на Бориса. Тот встретил мой взгляд с едва заметной ухмылкой. — Вы гуляли?       Пиппа закивала и ребячески ткнула Бориса в бок.       Мне нравилось наблюдать за ними: гармония, перетекающая из чёрного в рыжий. Мы с Хоби были зрителями. Он увлечённо смотрел на каждого из нас, отвлекаясь на лёгкие улыбки; я же наблюдал лишь за смеющейся Пиппой, прикрывающей рот аккуратной рукой, и возмущённо перебивающим её Борисом, рассказывающем о тех особенных местах, где они сегодня побывали. И это было так странно; страннее, чем вчерашняя совместная ночь: они ладили, ладили так хорошо, как мне могло только сниться, и я не мог насмотреться и налюбоваться. Мне было важно запомнить, изучить, впитать в себя эти моменты. И в копилке памяти вновь зазвенели монеты.       — Я жила в Нью-Йорке большую часть своего детства, но никогда не была в тех местах, куда меня завёл Борис, — подытожила Пиппа, собрав рыжие локоны в высокий хвост.       Я ухмыльнулся, а позже заметил Бориса, подошедшего совсем близко ко мне.       — Поттер, она не знала о том баре через улицу от нас! — воскликнул он, соприкоснувшись своим плечом с моим. — Ему же сто лет!       — Дети не часто зависают в барах, Борис, — посмеялся я, окинув того насмешливым взглядом.       Борис задохнулся от возмущения, а я на мгновение замер, залюбовавшись: что-то сегодня в нём было не таким, как обычно. То ли парфюм отличался, то ли мешки под глазами немного разгладились. И я всмотрелся в его лицо повнимательнее, когда всё же понял, что дело не в новом одеколоне. Всмотрелся и замер: неужели и он спал так же сладко этой ночью?       — И всё же! — подумав, вскинул руками Борис, не обратив внимание на мой заинтересованный взгляд в его сторону. — Это же… Это почти достопримечательность. Типа… — Он задумался, подбирая слова, и я смог представить языковую кашу в его голове. — М-м-м… Как же это…       — Вы о том баре, где по субботам джазовый оркестр вступает? — деликатно спросил Хоби, не дождавшись продолжения Борисового предложения.       Я и до этого понимал, о каком именно баре идёт речь. Впервые меня туда сводил именно Борис — то, как он приметил столь незаметное место, до сих пор оставалось загадкой, — и я остался под большим впечатлением: живая музыка, вкусная еда, вежливый персонал. Закрыв глаза, я представил там Пиппу: её голова качается под спокойную музыку, а рыжие волосы выбиваются из низкого хвоста; она танцует в своём лёгком платье цвета тигровой лилии и заливисто смеётся. Ей нравится, она счастлива. Её хрупкие нежные плечи расслаблены и опущены, а светлая голова приятно пустеет, оставляя место лишь для музыки: она вне мира, вне реальности; здесь не существует проблем, здесь не нужно думать и переживать. Расслабься, отдохни, забудь о призраках: закрой глаза и отпусти себя. Танцуй, пляши, живи. Не грусти и не плачь. Будь той солнечной девочкой из моего побитого детства. Останься ей ради меня. Останься для меня хоть кем-то: не уезжай и будь со мной, ведь здесь спокойнее, а с призраками мы разберёмся позже.       Мне не хотелось её отпускать. Но я всегда думал наперёд: даже сейчас я представлял аэропорт и прощальные объятия.       — Я знаю владельцев, — задумчиво протянул Хоби, и мне потребовалось несколько секунд для того, чтобы вернуться в реальность. — Замужняя пара, они начинали свой бизнес чуть раньше Велти.       — Чудесное место! — закивал Борис, случайно задев моё бедро пальцами в кольцах. — У нас такое называют dushevnoe… С душой!       Пиппа засмеялась и попробовала повторить выскользнувшее из Бориса русское слово. Её акцент насмешил даже Хоби, но зато теперь у Пиппы было Борисово обещание научить её говорить чуть лучше.       Я отмалчивался, не принимая участия в разговоре. Пиппа, старающаяся произнести непроизносимое, хоть и привлекала моё внимание, но я всё же не мог наблюдать за ней в полной мере. Головная боль, преследующая меня с самого утра, вдвойне усилилась, и теперь моё сознание окружала не только апатия.       — Что же, я пойду поставлю чайник, — вдруг свёл на нет пустые разговоры Хоби, подхватив пакеты. — Пиппа, милая, поможешь на кухне?       Пиппа смутилась, прервав незапланированный урок русского языка с Борисом, и несколько раз кивнула, подмигнув своему учителю.       — Конечно, — озвучила она, забрав у Хоби один пакет.       — Спасибо, — поблагодарил Хоби, но позже нахмурился, словно вспомнив о чём-то. — О, Тео! Прошу тебя, спустись в мастерскую, я забыл там свой мобильный.       Я не сразу понял, что он обратился ко мне. Но стоило мне очнуться и попытаться ответить, как меня тут же перебил воодушевлённый Борис, вновь примкнувший к моему плечу:       — Да, мы сейчас сходим! — радостно согласился он, тут же потащив меня в сторону лестницы.       Я глупо поплёлся следом, не успев вставить и слова. Он вёл уверенно, не собираясь останавливаться. Тут же закрались сомнения: вдруг что-то не так? Но я так же быстро себя успокоил: Борис не стал бы играть со мной в кошки-мышки. Скорее всего, соскучился. Так я подумал по собственной глупости, забыв об утреннем побеге и ночном происшествии.       Как только мы спустились по лестнице, Борис совсем уж пугающе заулыбался и толкнул меня кулаком в грудь, прибив к стене.       Тут-то мозги и включились: должно быть, он пожалел о том, что пригласил Пиппу в нашу постель.       Но Борис умел удивлять. И сюрпризы его отпраздновали свой первый день рождения ещё в Вегасе: кислотный приход, прощальный поцелуй, украденная картина. Казалось, что всех его неожиданностей и не перечислить за один раз: всегда будешь вспоминать что-то ещё, даже считая, что разговор уже закончен.       — Ну что, герой, — протянул он, всё так же по-страшному улыбаясь, — объясняйся.       — Объясняться?.. — я опешил, не сразу его поняв.       Борис неопределённо махнул рукой и кивнул, продолжив:       — Просыпаюсь я, значит, а рядом — Пиппа. Тебя рядом нет, но Рыжуля рядом есть. Ещё псиной пахнет, чувствую. Думаю, что за херня? Я потом понимаю: от меня несёт. Мандаринка-то, оказывается, облизываться по ночам любит, как Попчик совсем, — рассказывает мне, изображая притворное удивление. Но позже мрачнеет, вбирая в кулак ткань моей рубашки. — Как получилось так, м?       Я неожиданно для себя засмеялся, тут же в полную силу почувствовав новый удар головной боли. Неужели мы поменялись местами, а справедливость восторжествовала? Теперь наши пьяные вечера не помнит он?       — Так ты сам вчера ей, герой, лечь с нами и предложил, — я отшутился, а потом почувствовал приятное жжение в животе, означающее неожиданное прозрение: Борис ревновал. И ревность его не была необоснованной.       Я тут же вспомнил, что он и до этого проявлял огромное нежелание с кем-либо мною делиться: он вёл себя дружелюбно со всеми моими знакомыми, а позже накидывался на меня с горячими поцелуями, отвоёвывая и забирая всего меня только себе. Зная о моих необъяснимых чувствах к Пиппе, Борис вполне ожидаемо начал волноваться. Но я лишь жестоко лелеял её, как любимую игрушку детства: тешился прошлым, хватался за те проницательные взгляды в музее и леденец с морфином; хотел коснуться, хотел впустить её в свой мир снова, но теперь уже в мир иной: в мир взрослый, неподходящий для нас двоих как для единого целого. С Борисом же мы сходились: были волной и скалами, так шумно поглощающими друг друга без остатка; обтачивали, погружали, любили. Любили так, как море — солнце. И жили. Жили бок о бок, зная, что один другого никогда не проглотит, потому что волны отступают, а скалы остаются ждать.       — Бля, — шумно выдохнул Борис, а я снова понял, что потерял свой фокус, — а потом я сразу вырубился походу, — помолчав, кивнул он, вспомнив, как Пиппа оказалась третьей гостьей в нашей постели. — Ну ясно тогда. Отлегло у меня прям, знаешь. А я-то уже подумал, что вы… Мы… М-м-м… Ну, что было что-то у вас… У нас…       И я улыбнулся, наконец-то оказавшись с ним, а не в своих мыслях.       — Борис, — прервал его я, посмотрев на него с насмешкой в глазах. Он вновь удивил, а я разрешил отпустить себя с рыболовного крючка. Мы оказались наедине впервые за сутки. Хотелось сполна восполнить потерянные часы.       Борис разжал кулак и начал разглаживать мятую рубашку. Аккуратные, нежные движения в момент разморили меня: я забыл всё то, что беспорядочно роилось в моей голове; головная боль тоже ушла на второй план: лишь цепкие пальцы Бориса, наконец-то дорвавшиеся до моего тела.       — Ладно, понял, — прикрыв глаза, согласился он. — Пардон, не подумал.       И я поймал его ладонь, в нахлынувшем порыве поцеловав каждый палец на усыпанной кольцами руке. Борис расслабленно выдохнул и обхватил мою спину, прижимаясь лицом к груди.       — Я соскучился, — прошептал в пиджак, потеревшись о воротник носом.       — И не расставались ещё, — прохрипел в ответ я, а позже запустил руки в Борисовы волосы.       Борис одобрительно вздохнул, прижался горячими губами к моей шее, пальцами отодвинув ворот рубашки. Укусил за ключицу, оставил след от зубов: вот так вот, мол, Поттер, никакие Пиппы делать тебе не будут; привыкай, мол, что ты только мой.       — Завтра уезжаю, малыш, — потёрся он о мою скулу, добравшись до губ.       — Помню, — не успел кивнуть я, так как Борис увлёк меня в смазанный поцелуй.       Его губы горчили, отдавали мятной жвачкой и ромашковым бальзамом: он пах домом и спокойствием; я набрал в лёгкие побольше пряного воздуха. Идеальные резцы несильно укусили меня за подбородок, и я прикрыл глаза, отдавшись ласке. Борис сцеловывал головную боль с моего лица, разглаживал пальцами хмурые брови и руками массировал уставшие от работы плечи, прогоняя любые мысли о чём-то, что не связано с ним. Внезапно он остановился, и я заметил недобрый блеск в чёрных игривых глазах. Это было предупреждение: сигнал, который я научился считывать ещё в Вегасе.       — Борис, что ты… — Он опустился передо мной на колени одним рывком, вцепившись в ремень. Я опешил и совсем не сразу смог найти силы оттолкнуть его. — Нет, Борис. Не здесь и не сейчас.       В голове внезапно стало совсем ватно. Даже боль ушла на второй план. А Борис, конечно, не послушал; он лишь потёрся носом о внутреннюю сторону моего бедра, едва не коснувшись паха, и посмотрел на меня своими подлыми глазами исподлобья.       И вот он весь, Борис, и его чёртовы чёрные кудри, упавшие на белёсый лоб, покрытый каплями пота от непривычно высокой из-за сломанного кондиционера температуры, и чёртов этот его взгляд, совсем уже пошлый, открытый и неприличный. Иногда я тихо радовался лишь из-за того, что смотрит он вот так — с желанием, чистым доверием, на коленях — лишь на меня. А потом понимал, что и я — тоже: я тоже смотрю не него именно так. И в чём тогда счастье, раз не в подобных гляделках?       Борис кружился около меня мартовским котом. Я же не мог позволить себе возразить. Мне нравилось, но я был напряжён, не мог отпустить себя и соскочить с крючка по-настоящему: давили стены, давила атмосфера мастерской. Не эта комната должна была стать свидетелем наших чувств.       — Да они там чаи гонять ещё полчаса будут, Поттер, — не разрывая зрительного контакта — всё так же чаруя, отвлекая и высасывая из моей слабости перед ним всю пользу — подмигнул-успокоил Борис, зацепившись за ремень длинными пальцами. Я сглотнул, точно зная, что «чаи гонять» они будут ещё дольше, но длительное отсутствие вызовет подозрения. — Успею тебе оргазм организовать, не дрейфь.       Борис был настроен решительно. Я же в действительности не мог сопротивляться: как сказать «нет» своим же желаниям? Но когда тот расправился с ремнём и принялся расстёгивать пуговицу на штанах перед молнией, пришлось его отстранить.       — Я в тебе и не сомневаюсь, но…       — Я успею, говорю же, — фыркнул Борис, вновь приблизившись. Его руки поглаживали мои бёдра, переходили на ягодицы и вновь возвращались обратно. — Такое вычитал, Поттер, ты за минуту у меня…       — Борис, — шумно выдохнул я, когда его губы оказались совсем рядом с ширинкой брюк. Нужно было останавливаться. — Это мастерская Хоби. Не тут.       — Да блядь, Поттер, для тебя же стараюсь! — промычал он, недовольно уставившись на меня. Я виновато поджал губы, и Борис поднялся на ноги, отряхнув колени с крайне хмурым выражением лица. — Ну и ладно, как хочешь. Тоже мне монах тибетский. Фу, блядь. Там нельзя, дома нельзя, тут нельзя. Везде нельзя. Я соглашался играть твоего друга, но хоть где-то написано было, что мы с тобой без привилегий дружим? Разве друзья разочек не могут в качестве эксперимента отсосать друг другу?       Я заправил рубашку в брюки и застегнул ремень. Борис скрестил руки на груди и окинул меня голодным взглядом.       — Не ворчи, придурок, — примирительно протянул я, подозвав его к себе пальцем. Борис невольно подошёл ближе. — Пиппа собиралась сегодня вечером уходить к Хоби, — шепнул ему на ухо, прикусив солёную мочку.       — М-м-м, — промычал Борис, сощурив глаза. — Неужели ты обещаешь мне секс, Поттер? Настоящий-настоящий, совсем как у взрослых?       Я в шутку отвесил ему подзатыльник. Борис засмеялся и с улыбкой врезался в мои губы, отбив те идеальными зубами. Целовался он лениво, обиженно и не по-настоящему. Игрался, засасывая мою нижнюю губу, не забывая о пальцах, один из которых тут же коснулся моих зубов. Я вновь почувствовал уходящую из-под ног землю и увидел подтверждающий догадки Борисов взгляд.       — Так, ты опять начинаешь. — Тут же отстранил его я, а он хищно сверкнул чёрными глазами. Наверху послышались голоса. Взгляд Бориса стал ещё более тёмным. Я знал, что сейчас он выкинет что-то похуже внезапного преклонения передо мной.       — Пообещай взять меня в комнате для гостей, Поттер! — выпалил он, и я замер от удивления.       — Чего?       — Раньше тебе это не мешало, — пожал Борис плечами.       От возмущения я задохнулся, забыв о всех предосторожностях.       — Раньше там не было Пиппы! — крикнул довольно громко, лишь позже осознав ошибку. Хотя о каких ещё ошибках может идти речь, когда мы сейчас обсуждаем самую главную, затмевающую все остальные.       — Её там и не будет, — разложил по полочкам Борис, закатив глаза. — Оставь своего вуайериста за дверью, там ему самое место.       Я, конечно, мог себе это представить, чем не гордился: разнеженный Борис, глухо постанывающий на недавно постеленных лавандовых простынях, пропахнувших женским шампунем для волос; его чёрные кудри, разбросанные по подушке; красивые окольцованные пальцы, сжимающие мягкое постельное бельё. Во всём этом определённо было что-то заманчивое, но аморальность перевешивала малое нечто: нельзя было смешивать Бориса и Пиппу в грязный ржавый цвет; нельзя было позволять соединяться им в моей голове ещё и физически.       — Нет, Борис, это неправильно, — наотрез отказался я.       — Боже, да это же обычная комната в нашей квартире! — не понял Борис, взмахнув руками.       Я обхватил его ладони своими и серьёзно проговорил:       — Когда Пиппа уедет, тогда и поговорим об этом, ясно?       — Ясно! — зло крикнул он, вразрез со словами впечатавшись в мои губы. Разорвав сухой поцелуй, он продолжил: — Тогда трахни меня хоть где-нибудь, кроме этой комнаты и мастерской. Раз уж желания совсем не учитываются сегодня.       Оставалось лишь закатить глаза: взрослый мужчина, а такой ребёнок. Борис умел быть любым: любящим, смешным и даже опасным; в моей памяти навсегда захоронен тот его взгляд в Амстердаме перед выстрелом: безжалостный, спокойный; он действовал холодно, не боясь поранить и пораниться: думал лишь о том, как спасти и вытащить меня, а потом резкая боль молнией прошила его плечо и всё, казалось, померкло. Я вспомнил сомнения Хоби: Борис действительно казался ненастоящим. Он был собирательным образом. Был тем человеком, в котором для одного тела хранилось слишком много информации. И я лишь недавно понял, в чём суть: Борис был живым, а живые люди не имеют чётких граней, преград и границ; они дышат, зная, каков воздух на вкус, и никогда не боятся, ведь в страхе живут проигравшие, а тот, кто живёт, обязательно выигрывает.       — Обещаю, Борис, — всё же выдохнул я, отцепив его от себя. Он заулыбался от предвкушения и засунул руки в карманы. С попытками соблазнения наконец-то было покончено. — Пойдём уже наверх.       Борис кивнул, а потом сощурился: совсем как кот, собирающийся выпрыгнуть из-под дивана на хозяйские ноги.       — Да-да, а то подумают ещё, что мы здесь с тобой це-лу-ем-ся, — ядовито протянул напоследок, вильнув задницей прямо перед моим лицом.       — Дурак, — тихо посмеялся я и, быстро забрав телефон Хоби с его рабочего стола, тоже ступил на лестницу.       Иногда мне казалось, что мы с Борисом создали собственный рай в одном из приходов. Ведь когда мы с ним были вместе, все проблемы обступали нас стороной: протекали мимо, как если бы мы были лишь песком — рассыпчатым песком жаркой пустыни, — который в спешке протекает сквозь пальцы.       Реальность искажалась, стоило нам сойтись — и мы становились персонажами наивного романтического рассказа, где нет проблем серьёзней, чем дождь, окропивший чистые головы в самый неподходящий момент.

/\/\/

      Так бывает: ты ждёшь и ничего не получаешь за своё терпение. Я знал это по своему опыту: сколько раз меня оставляли за бортом, найдя матроса получше? Но пришло время Бориса, ведь обещанный секс не состоялся и вечер прошёл за настольными играми.       И я не смог бы сказать — как и не смог бы никому в том признаться, — что обрадовался изменившимся планам: Борис был под боком всегда и всюду; я мог коснуться, поцеловать и прижаться к его телу в любой момент. За нашу сексуальную жизнь переживать было глупо, а вот Пиппа уедет, и мы вновь останемся с ним совсем одни; его неизменный оптимизм вперемешку с русским фатализмом и мои старания держаться с ним на одной волне, не булькая носом в отчаяние. Затянет в рутину, зальёт с головой: мы будем счастливы, но так же мы будем статичны.       Пиппа приехала к нам совсем на немного; перелётная птица, главной целью которой точно не был Нью-Йорк: упорхнёт, взмахнув кружевом крыльев, в туманный Лондон; покинет, исчезнет, напомнит о себе открыткой. Всё начнётся заново: я буду перебирать монеты памяти, звеня ржавеющим серебром, и плакаться по разбитым тарелкам, а она будет весело рассказывать о Нью-Йорке своим друзьям, по праздникам высылая письма. Я знал, что совсем скоро Пиппа помирится с Эвереттом, а потом виновато улыбнётся и гораздо раньше вернётся назад вместе с ласковой и вечно испуганной Клементиной: вернётся, напьётся в любимой кофейне тёплого кофе и, завернувшись в слишком тёплый для призрачного Нью-Йорка шарф, поблекнет серым пятном рядом с зеленоволосой сестрой своего мужа.       Пиппа осела на слишком короткий срок, чтобы я успел ею насытиться. Она прилетела, чтобы проведать: проведать меня, Хоби и отдающий детством город. Прилетела, чтобы подумать, отдохнуть и расслабиться. Прилетела не ради меня и даже не ради себя: она была вынуждена. И Пиппа призраком впорхнула в открытый для неё Нью-Йорк, надеясь отыскать покой. Но покоя здесь нет: я ищу его слишком долго, чтобы знать наверняка. Покоя нет, но есть воспоминания: тяжёлые, с привкусом раскрошенного бетона.       В Лондоне пахнет дождём и терпким чаем. Там пахнет новой жизнью и секундным будущем, о котором мы здесь — в Нью-Йорке — слышим лишь по телевизору.       Казалось, я впитывал в себя каждое её движение, но всё равно не мог поверить: она здесь, совсем рядом, и нам предстоит провести вместе ещё несколько дней. Гораздо легче я понимал другое: сейчас она тут, а завтра — уже нет, и это нагоняло ужас.       Я не умел отпускать людей. Я не умел отпускать Бориса, рвущегося на несколько дней к Юре, не умел отпускать Пиппу, протягивающую мне леденец с морфином сквозь прорванную мною временную брешь. Не умел и не хотел учиться. Я боялся остаться один. Одиночество ассоциировалось со смертью, потому, пожалуйста, не покидайте, не оставляйте, побудьте со мной, и я буду жить.       Раньше мне тяжело было разграничивать настоящих друзей от людей, ищущих выгоды. Я ошибался, забывал об ошибках и натыкался на то же дерьмо снова и снова. Жил в искусственном мире: иллюзорная любовь Китси, иллюзорная дружба с Томом Кейблом. Большинство связей в моей жизни были временными. Вечным же был Борис, плавно перетекающий из одной части моего существования в другую. Вечным был Хоби, любящий как родной отец. Вечной была мама, мягко улыбающаяся на каждую шалость. Вечной была миссис Барбур, подарившая мне шанс почувствовать себя в семье. И вечной была Пиппа: вечной, но не вернувшейся для меня из детства. Я видел в ней ту маленькую девочку из музея, не понимая, что теперь она взрослая женщина, а детская влюблённость давно переросла в одержимость.       Я не мог избавиться от мыслей о ней даже тогда, когда мешал деньги из Монополии и устанавливал пластиковые дома на игровом поле. Я думал о том, что это нечестно: быть с Борисом — мечтать о Пиппе. Но я понимал: о Пиппе я лишь вспоминаю. Вспоминаю, любуюсь и стараюсь унять раненого мальчишку в глубине своей души: мне казалось, что Пиппа, пережившая то же, что и я, поймёт меня лучше всего. Но что тогда делал Борис? Борис не просто понимал — он принимал; он принимал меня всего без остатка, давно вписав в своё сердце моё собственное: раненое, рваное, сломанное и разломанное — но всё ещё механически бьющееся да качающее жизнь. Поэтому я чувствовал себя виноватым.       Он мог подумать, что моё нежелание рассказывать о нас Пиппе и Хоби связано с неуверенностью. Он знал, что я нестабилен и неустойчив: меня лишь отпускает на некоторое время, и я расслабляюсь, но позже всё начинается заново. А теперь Борис мог решить, что сомневаюсь я ещё из-за Пиппы: из-за своих никогда не остывающих чувств из детства и своего маниакального желания удержать её рядом с собой, как она удерживает свою Клементину.       И мне было жаль из-за того, что я посмел поселить в его сердце тревогу. Он не говорил мне о своих переживаниях и подозрениях. Но Борис был одним из самых умных и проницательных людей в моей жизни, уступая разве что моей матери: ему не составило бы труда догадаться, что со мной что-то не так. Я был непривычно молчалив, замкнут и наблюдателен. Любой его взгляд, мною не замеченный, натыкался на смотрящего лишь в сторону Пиппы меня. Он терпел, а потом уцепился за возможность получить награду. Но всё поломалось, и его явно огорчило совсем не разочарованное выражение моего лица, когда Хоби, извинившись, сказал, что вечером он будет занят и Пиппу пригласить не сможет.       Мне хотелось загладить вину: тщательно выгладить вновь выступившие Борисовы страхи остаться одному. Я знал: он боялся потерять меня так же, как я боялся потерять его. Мы в действительности цеплялись друг за друга, как утопающие, желая лишь взобраться на опрокинутую рядом с нами лодку и жить там вместе до конца своих дней. О береге мы не мечтали: он отвергал нас холодным взглядом и тихим презрением. Не вписывались, не подходили никому, кроме друг друга. Потому за лодку, выглядывающую из-за волн, цепляться хотелось отчаянно и жадно: мы и правда оставили сушу; кинулись в одинокое море с головой ещё в Вегасе. И вокруг — неизменно вода, а дальше — пустынное ничего. Глухо, поло, безлюдно, темно; оттого каждый путник, забредший в наш океан, и поднимает отчаяние вслед за волнами.       И вот уже завтра Борис уезжал — а я мог видеть, как далеко по течению уносило нашу потерпевшую крушение лодочку.       И чтобы та окончательно не скрылась за горизонтом, я решил провести оставшиеся часы этого дня с Борисом.       Мы давно уже разошлись по своим комнатам: Монополия наскучила и разозлила всех достаточно уже после первой игры, а Имаджинариум с Уно, где не хватало парочки карт, показались слишком нагруженными и тяжёлыми для того, чтобы продолжать вечер настольных игр. Я около часа ворочался в кровати, гонимый виной и желанием подняться, чтобы сделать хоть что-нибудь: размять шею, ноги, постоять пару минут в позе верблюда, расслабив спину. Я понимал: не так я должен провести ночь перед Борисовым отъездом, совсем не так. И не мог себе даже представить, как это может быть: уйти в магазин рано утром, а вечером вернуться и не увидеть на кухне Бориса, готовящегося к ночному чаепитию. Завтра вечером меня встретит Пиппа, а может, не будет и её: она останется на ночь у Хоби, чтобы помочь ему с субботним ужином, и я впервые за многие месяцы буду в квартире совсем один.       От этой мысли тошнота волной подкатила к горлу. Я быстро поднялся и, не включая светильника, беспокойным шагом вышел из спальни, направившись к Борису.       Застыв в дверях гостиной, я всмотрелся в темноту, едва различив сжавшегося на диване Бориса. Я прошёл дальше, споткнувшись о Борисовы брюки, ремень которых тут же отозвался звенящим звуком, и аккуратно сел на диван, неуверенно положив на спину Бориса руку. От прикосновения он лишь немного дёрнулся, но не проснулся, и я проскользнул рукой к загривку, оттянув пальцем особенно пружинистый локон.       — Борис? — на пробу шепнул я, наклонившись к его уху. Он лишь замычал и перевернулся на живот. — Боря, проснись. — Вторая попытка вынудила его накрыть голову подушкой, и я, догадавшись, что лаской его не разбудить, грубо отнял его опору. — Блядь, Борис, открывай глаза!       Голова Бориса потонула в коже дивана, и он наконец проснулся, слепо перевернувшись на спину, чтобы увидеть нарушителя своего сна.       — Тео? — с сильным акцентом пробормотал Борис, протерев глаза руками.       Я кивнул, но меня не заметили. Борис непонимающе посмотрел на меня, зевнув, и вновь упал на диван, лениво выхватив из моих рук подушку.       — Двинь задницу, — попросил я, сильно толкнув его в бок.       Взгляд Бориса прочистился, и он закивал, но всё же не двинулся с места.       — Ты чего тут? — тихо спросил он, нащупав мою ладонь.       — Да двинься ты. — Я толкнул его снова, и Борис откатился к спинке дивана.       Я тут же лёг на освободившуюся половину и придвинулся к Борису совсем близко, утянув его в крепкие объятия. Уткнувшись в Борисовы лопатки носом, я чуть заметно выдохнул, почувствовав себя гораздо лучше. Меня тут же сморило в сон. Моргалось совсем лениво. Веки слипались, и я бы уснул, если бы не сменивший позу Борис, захотевший посмотреть в мои глаза.       — Эй, придурок, у тебя всё хорошо? — ласково протянул он, запустив в мои волосы руку. Подобный массаж расслабил меня лишь сильнее, и я прошептал Борису что-то неразборчивое в шею, спрятавшись от его глаз. — Ты чё припёрся на диван-то? Горошинка под пуховым одеялом в нежный зад впивается?       — Чего? — Я отстранился, не поняв отсылки. Борис тихо посмеялся, и я закатил глаза. — Борис, замолчи, всё нормально у меня. Спи, я случайно тебя разбудил.       — Случайно он, ага, — вновь хмыкнул он, тут же передразнив меня. Но его лицо в момент стало серьёзным. — Кошмар?..       — Нет, — уверенно сказал я. — У тебя самолёт через сколько?       Борис отодвинул меня от себя и посмотрел как на умалишённого. Вопрос и правда был глупым.       — С хера ли мне знать? Ты меня посреди ночи разбудил.       — Ну скажи, — по-детски попросил я, в качестве стимула коснувшись губами Борисового носа. Он, отодвинувшись от прикосновения, сощурился и, сделав мне одолжение, сдался.       — Сколько сейчас?       — Почти час, наверное. — Я едва заметно пожал плечами.       Борис задумался, в уме отсчитав часы, и громко выдохнул мне в щёку. Я сильнее сжал его в своих руках, и он расслабился, ухватившись пальцами за мой бицепс. Он водил по руке пальцами, подобно художнику вырисовывал на ней линии и фигуры. Я чувствовал, как отступает страх вместе с тошнотой: Борис лежал совсем рядом, прямо под боком, а я пытался запомнить эти ощущения, словно расставались мы с ним на долгие месяцы.       — Ещё часов одиннадцать до самолёта, — всё же поделился своими подсчётами Борис, оставив на моём запястье влажный поцелуй.       — Хорошо, — я постарался звучать спокойно, но мне снова становилось нехорошо: одиннадцать часов… Одиннадцать часов и в следующий раз я увижу Бориса лишь через несколько дней. — Давай спать.       Голос всё же дрогнул, и Борис вывернулся в объятиях, положив свой подбородок на мою грудь.       — Мальчик мой rodnen'kij, так чего ж ты вдруг пришёл? — промурлыкал он, окончательно проснувшись. В глазах его едва мелькали искры. Я понимал, что очередной шуточной перепалки нам с ним сейчас не избежать. — Страшно спать одному вдруг стало: бабайка распоясалась и ноги щекотать начала, пристаёт к тебе, трогает-щупает? За пятки кусает, в трусы лезет, домогается, да, Поттер? Некому же отогнать чудовище: защитник на диване храпит, доспехи на пол скинув.       — Иди в жопу, Борис, — тихо засмеялся я, немного расслабившись.       — Не-а. Как? — Сегодня Борис решил успокоить меня своим отвратительным юмором. — Ты ж не пускаешь: Пи-и-иппа за стенкой и пропуск предъявить обязуется. Мне теперь туда, знаешь, вход воспрещён, вот что.       — Господи, невыносимый ты, боже… — засмеялся я, шутливо прикрыв его рот рукой. Он легко укусил меня, и я убрал ладонь, ласково пригладив растрёпанные чёрные волосы. — Спи, — шепнул я, замедлив движение рукой.       Борис сонно сощурил глаза, но всё же кивнул, доверчиво расслабившись в чуть ослабших объятиях.       — Как скажешь, — едва слышно протянул он, и я незаметно улыбнулся, почувствовав себя на своём месте.       Вот оно: то, чего мне так будет не хватать; шутки, объятия, игривые покусывания. Он же один такой, Борис, на всём белом свете. Один — и мой. А это — уже своего рода чудо. И он тоже: тоже необычное, но всё же чудо. Чудо — и мой. И за что?       — Я бы ушёл утром в магазин и не смог бы попрощаться с тобой, — растрогался я, озвучив и без того понятную причину моего внезапного прихода.       Борис хмыкнул, явно не успев заснуть, и прижался ко мне ближе, очертив контуры моего лица холодным пальцем.       — Романтичная ты барышня, Поттер, — любовно протянул он, ласково пробежавшись пальцем по моим губам. — Из бульварного романа прямо-таки. И с большими сюрпризами не только под юбкой.       Я хрипло засмеялся и лениво прикусил его палец, лизнув подушечку.       — Борис, ты, когда сонный, такой бред генерируешь, — заметил я, мягко коснувшись Борисовых губ своими. Он сонно ответил, и я столкнулся с его голенью ступнёй, отчего тот сразу вскинулся и зашипел, недовольно прошептав моё имя.       — Ты убери ноги, ледяной, блядь, и одеяло не перетягивай, ясно? Места тут нихуя, так ты ещё припёрся.       И я, засмеявшись, ноги, разумеется, убрал: поджал под себя ступни, пополам поделил одеяло, но не разжал своих рук, утягивающих корсетом его тело.       Ведь уже через одиннадцать часов Борис упорхнёт от меня лёгкой птицей. Упорхнёт, улетит и исчезнет, а потом — вернётся.       Но до желанного потом ещё целая вечность, а также то, к чему так долго по моей вине вели все разложенные перед нами карты.       Субботний ужин привычно распахивал передо мной свои уютные объятия — и я впервые за год нырял в них один.       Но я знал: Борис, физически находящийся где-то в Бельгии, мысленно обязательно будет рядом со мной.