Сломанные вещи, лунный свет

Три дня. Столько он дал сумевшей коснуться его сердца. Реннавед? Сианна. Ложь была красивой. Лгунья – прекрасной. Он сам виноват. Жалкий глупец поплатился за глупость. Хочется смеяться. Только смех выходит горький. Давно следовало принять, что слова ее – ложь, клятвы – пустой звук. Он вернется в свое пристанище разбитых надежд и сломанных игрушек. Надо подумать. ♪♪♪ Лунный свет лился сквозь окно, молочной лужицей растекаясь по старым скрипучим доскам. Он хотел тишины. Крохотная танцовщица кружилась вокруг своей оси под хрустальную мелодию. Кто-то завел шкатулку. Он хмурится. Легкое движение воздуха. Оборачивается. Вслед за маленькой фигуркой из черной деревянной коробочки, танцует окруженная сиянием умирающей луны полупрозрачная девушка. Темные кудрявые волосы, белое воздушное платье, тонкие запястья... На ней нет обуви, она ей и ни к чему – маленькие ступни не касаются пола. Она кружит, мгновениями полностью сливаясь с бледным светом, кружит легко и грациозно. Он замирает. Он недвижим. Не позволяет даже дыханию нарушить волшебство. А она все танцует белой лебедью. Движение рук – взмах крыльев. Вот-вот взлетит. Шаг. Поворот. Взметаются черные локоны. Шаг. Поворот. Что-то ломается. Это почти слышно. Он ощущает горечь на языке. Шаг. Поворот. Еще. Быстрее. Отчаяннее. Наклон – словно кто-то подрезал белоснежные крылья. Рваный прыжок. Не взлететь. Последний аккорд. Щелчок заводного механизма. Тишина... и лунный свет. ♪♪♪ Она ощутила его еще до того как красный дым обернулся высокой мужской тенью. Холод и одиночество. Она нутром поняла, это он. Хозяин ее посмертия – маленькой шкатулки, ее тесного ада. Кровь и вино. Он прятался в густой тени и наблюдал. Ей было все равно. Прошло время, когда она могла чувствовать что-то кроме неумолимой, всеобъемлющей пустоты. У нее была только ночь, полузабытая мелодия и танец. Глупо тратить хоть мгновение, когда с рассветом погрузишься назад в небытие. На год, два… вечность. Раствориться бы в лунном сиянии. ♪♪♪ Когда Реннавед ушла, все что у него осталось – это альбом с ее бесчисленными портретами и сломанная шкатулка. Он ее починил незадолго до роковой встречи. Вампир, вернувшись, хотел сжечь все напоминания о человеческой женщине. Но едва поднялся на чердак, служивший ему спальней, увидел то, что ненадолго заставило его забыть обо всем. Лунную деву Когда шкатулка смолкла и безжизненно застыла фигурка танцовщицы, замерла и призрак. Он не видел ее лица, только темный водопад волос и хрупкие острые плечи. Тишина. Он не знал, как ее нарушить и стоит ли тревожить мятежный дух, что не пожелал раствориться в вечности? Он не решался. Но когда, она стала исчезать, подобно прекрасному сну по утру, прошептал беззвучно, отчаянно: – Стой. Она медленно обернулась. Услышала? Остекленевшие карие глаза встретились с голубыми. У нее были аккуратные черты лица и по-детски пухлые губы. В области сердца на белоснежной ткани алело безобразное пятно. Кровь. Как он не заметил? – Здравствуй. – Очень мягко, словно дикому зверьку сказал мужчина. – Здравствуй? – Как–то беспомощно повторила девушка. – Я – Детлафф. – Я знаю кто ты. – С внезапной злостью произнесла она, резко приблизившийсь. В темных глазах на секунду отразилось его бледное лицо. Но призрак уже утратила к нему интерес, как и всякое выражение, вернувшись к окну. «Знает. Конечно… Чудовище. Бестия из Боклера». Вампир сжал кулаки. Волшебство закончилось. В светло голубых глазах бушевали ледяные ветра, похлеще чем на Скеллиге. «Даже мертвые знают». Он с усталой обреченностью смотрел на призрачный девичий профиль. Вот полупрозрачная рука задумчиво опустилась на красное пятно. На ангельском лице на мгновение расцвела горькая улыбка: – Ты друг чудовища, что отняло мою жизнь. И она закричала. Стекла в ближайших домах пошли трещинами и разбились вдребезги. – Расскажи. – Попросил-потребовал он, когда она замолкла. До его чуткого слуха доносились проклятья, истовые молитвы Владычице озера, поминания Лебеды, крики, детский плач. Призрак растворилась, а он увидел…