На счет «три»

Макс не понимает, как и когда все вышло из-под контроля, почему вся его жизнь, трижды перекувыркнувшись в прыжке, встала точно с ног на голову. Они сидят друг напротив друга, Виктор пьет вино, Макс — бренди. Молчат. К счастью, молчать с Виктором приятно и совсем не напрягает. Но не на этот раз. Слова вертятся на кончике языка, скрипят на зубах и щекочут нёбо, требуя быть озвученными. — Каково оно? Быть Князем? — спрашивает в конечном итоге Макс, подушечкой пальца оглаживая прохладную грань стакана, и не отрывает взгляд от чужого отражения в глади стеклянного столика. — А мужем? Как твое вожачество? Повисшая пауза становится вязкой. В ней неотвратимо тонут все звуки. Даже треск поленьев в камине. Даже дыхание. Но уже в следующее мгновение тишину прорезает взрыв хохота на два голоса. Нервного, с привкусом горечи. Который затихает так же внезапно. Хреново. У обоих есть только один ответ: хре-но-во. И хорошо, что никто из них в этот момент не пьет, иначе пол гостиной украсили бы брызги вина и бренди. — Будто кровь пролилась. — Давай я не буду предполагать, что пролилось у тебя! — Любовь до боли, смерть моя живая, жду весточки — и дни подобны годам. Забыв себя, стою под небосводом, забыть тебя пугаясь и желая. Ветра и камни вечны. Мостовая бесчувственна к восходам и заходам: И не пьянит луна морозным медом глубин души, где темень гробовая. Макс дергает уголками губ, мазнув взглядом по лицу Виктора, и отворачивается к камину, вглядываясь в танцующие языки пламени. Попытки разозлить и подколоть друг друга уже давно канули в Лету, будто с тех пор, когда Макс впервые переступил порог этого дома, бросившись на Виктора с кулаками, прошло по меньшей мере лет десять. Теперь Виктор больше не подначивает Макса, намеренно стараясь намекнуть на его глупость и необразованность просто потому, что он — неотесанное, тупое животное. А Макс не огрызается в ответ и не упрекает Виктора в том, что он напыщенный индюк с отсутствующим чувством юмора. Им обоим стоило бы быть не здесь, но... Очередной глоток бренди обжигает горло и стекает терпкой теплотой в желудок. Кровь гулко шумит в ушах, пахнет пряностями. Перцем, розмарином, имбирем. Нетипичные ароматы для дома Виктора, но Макс целиком состоит из нетипичностей, бесстыдно наполняя ими чужую жизнь. Виктор молчит. Не комментирует выбор процитированного (да и то не полностью) стиха. Не пытается что-то спросить в ответ. Сглатываемые слова царапают глотку, но Макс отчаянно произносит другие. Ничего не значащие. Как будто небольшая отсрочка поможет, как будто так он сформулирует мысль вернее. Но куда уж там еще вернее? — К концу недели обещают первый снег. Даже не верится. Хотя дело не в снеге вовсе. Максу в другое не верится. В то, что он позволил вовлечь себя в череду минувших событий. И в то, что свою истинную волчью любовь он обрел в том, в ком меньше всего ожидал. И в то, что любовь эту оказалось слишком сложно выразить и уместить в привычные понятия и определения. Настолько сложно, что даже классики не справлялись. Впрочем, их драма почти достойна Шекспира. Те еще Монтекки и Капулетти, только с поправкой, что в конце никто не умер, зато пришлось принимать серьезные, полезные, взвешенные решения, от которых всем стало только лучше. Кроме них двоих. Мучает ли Макса совесть за то, что он снова сидит здесь и цитирует Лорку, а не вникает под руководством Саманты в семейный бизнес и межличностные отношения в стае? Нет, не особо. А вот невозможность постоянно быть там, куда стремится его сердце, мучает весьма ощутимо. До хрипа, до рыка, до едва сдерживаемого воя. Макс откровенно устал. — Тебе не нужно куда-нибудь улететь? В Европу там? Или Азию? Да хоть в Мексику! Я бы с удовольствием составил тебе компанию. Кажется, ему все-таки удается сформулировать мысль так, чтобы она не звучала как чертова провокация, коей по сути и является. И вопрос принимает довольно нейтральный оттенок. Нет. — Вечно бегать все равно не получится, а одного раза тут явно будет недостаточно. Виктор, как всегда, являет собой средоточие рассудительности и здравомыслия, Макс усмехается, переводя на него взгляд, цепляясь за длинные пальцы, сжимающие ножку бокала так аккуратно и в то же время уверенно. Макс знает, силы в этих пальцах достанет, чтобы одним движением свернуть кому-нибудь шею. Оттого втройне приятно наблюдать за тем, как Виктор делает что-то обыденное. Держит руль, убирает челку с глаз, перелистывает страницы книг, делает записи в блокноте или играет, перебирая клавиши с такой ловкостью и легкостью, что создается ощущение, будто пальцы порхают, подобно бабочкам. О, когда Виктор ловит бабочек, это и вовсе тянет на восьмое чудо света! А еще Максу нравится чувствовать, как Виктор вплетает пальцы в его волосы, перебирает пряди, поглаживает, как водит подушечками по вискам, лбу, скулам, щекам, едва касаясь, оставляя на коже прохладный след. Макс любит целовать его пальцы, ладони, запястья, тереться мордой и изредка покусывать. Небольно — только для вида. Но мысль, что Виктор позволяет ему такие вольности и даже не напрягается, потому что понимает — для него волчьи клыки неопасны, каждый раз будоражит сознание. Каждый раз... как будто этих разов у них было много. — О чем задумался? Вопрос Виктора выдергивает его из блуждания в мире своих фантазий, вынуждает отвлечься от созерцания. Макс качает головой. — Да так. Он опрокидывает в себя остатки бренди, отставляет пузатый бокал на столик и поднимается, будто собираясь налить себе новую порцию, но вместо этого обходит диван, становясь у Виктора за спиной, и опускает ладони ему на плечи, медленно, медитативно поглаживая. Виктор запрокидывает голову и упирается затылком в живот Макса. — Помнишь, как все получилось? Виктор кивает, потираясь, и уголки его губ, вздрогнув, ползут вверх. Его улыбки всегда такие осторожные, словно он боится переусердствовать, словно все еще пытается держаться в рамках приличия, чтобы ничего не было слишком. И Максу так нравится его смешить, наблюдая за тем, как сдержанная — правильная — улыбка в конце концов становится широкой, как негромкое фырканье в сторону перерастает в хохот. Тогда Максу кажется, что это высшая награда за все его дурашливые старания. — Сложно забыть. Это было совсем недавно. И оставило неизгладимые впечатления. — Можно подумать, ты жалеешь. Макс хмыкает и ведет пальцами по чужой шее. Ими он тоже может много чего сломать, но, в отличие от пальцев Виктора, его собственные не обладают эстетизмом и изяществом. Да и глупо это — залипать на самого себя. Он же не нарцисс какой-нибудь. А если и говорит, горделиво приосанившись, как он хорош, то лишь с легкой иронией, в шутку. — Жалею. Но не об этом. Виктор говорит это так просто, легко, что Макс даже не успевает как следует удивиться. И потому лишь коротко улыбается, на мгновение прикрывая глаза. Он тоже жалеет.