На счет «три»

В первый раз они трахаются, когда Васко оказывается найден и убит. Поскольку нападать было решено днем, чтобы выиграть время и застать Охотника врасплох, большую часть работы проделывает Макс, гоняя его, изматывая и не позволяя оказаться в спасительной тени. Зато у Виктора появляется шанс понаблюдать за ним в, так сказать, естественной среде обитания. И он наблюдает. Пристально, внимательно, сосредоточенно. Иногда в повседневной жизни, насколько Виктор успел заметить, Макс бывает неуклюж, иногда стоит, не зная, куда себя деть, иногда его движения порывисты, иногда он обрывает себя на полуслове, одергивает, не заканчивая начатое, если не уверен, что производимые им манипуляции действительно необходимы. Но все это исчезает, когда зверь выходит на охоту. В своей волчьей ипостаси Макс красив. А главное, чувствует себе намного свободнее. Все его движения точны и выверены. Он не ошибается, не делает лишних шагов, не подставляется, и сила, заключенная в его теле, наконец находит выход, выплескивается, обрушиваясь на врага девятым валом, сметает все на своем пути. В этот момент Макс кажется Виктору особенно живым. В нем бурлит и клокочет звериная ярость. Но иначе никак, ведь кто-то посмел покуситься на то, что ему дорого. Макс похож на ураган. А еще больше на очищающий огонь, ниспосланный с небес в наказание за грехи. Макс исполняет свой ритуальный танец смерти, и Виктор, скользя оценивающим взглядом по мощной волчьей фигуре, думает, что был бы не прочь составить ему партию. — Остановись, — голос — чистая сталь. И несмотря на то, что сам Виктор держится в тени, избегая освещенных солнцем участков, выглядит он не как растерявший все свои силы. — Дальше я сам. Макс, занесший лапу для решающего удара, недовольно взрыкивает и скалится так, что Виктор ни за что не решился бы утверждать, кому именно дарован этот оскал: Васко, совершившему ошибку в день, когда обязался выполнить приказ Анхеля, или ему, Виктору, посмевшему затормозить карающую длань? Виктор подходит медленно, неспешно, звук его шагов гулко рикошетит от стен заброшенного склада, звучит мелодией, сопровождающей смертника на эшафот. Макс отступает бесшумно. Но Виктор слышит, как кипит в жилах его кровь, как бешено колотится сердце, как голод скручивает его нутро. Виктор улыбается уголками губ, наслаждаясь моментом, но секундой позже он кривится от отвращения, хватая Васко за грудки и резким движением вздергивая его вверх, чтобы поставить на ноги. Он не разменивается на долгие речи, ничего не говорит. Как минимум потому, что это совершенно бессмысленно. Вряд ли Анхель Мора посвятил Васко в свои планы, а значит, и объясняться с ним незачем. Тот знает, за что сейчас умрет, а Виктор не любит зря терять время. — Вы оба совершаете большую ошибку, — из уст Васко это звучит не как мольба приговоренного к смерти, а как предупреждение того, кто обладает мудростью и знаниями, не доступными остальным участникам происходящего. Виктор слышит, как из-за спины доносится озлобленное рычание оборотня — красноречивый призыв заткнуться, — и ничего не отвечает на сказанное, посчитав, что после они сами как-нибудь разберутся со своими ошибками. Солнце медленно, но верно клонится к закату. До полноценного возвращения сил еще далеко, но тех, что сохранены в нем, достаточно, чтобы нанести последний удар. Сердце в ладони Виктора чернеет и покрывается струпьями, едва не рассыпаясь прахом, когда он выставляет руку на свет. Дальше дело за малым. Сжечь труп, и... — Ты бы мог справиться и быстрее, Фолл. Я уж думал, мы никогда не закончим. С одним вампиром полдня возился. Какой ты после этого альфа? Уверен, даже твой малолетний племянник смог бы лучше. Провокация. Простая и очевидная. Настолько очевидная, что нужно быть идиотом, чтобы на нее повестись. Идиотом или Максом Фоллом, все еще пылающим изнутри и не успокоившим свою разрушительную энергию. И Макс ведется. Через мгновение он уже вжимает Виктора в стену, готовый, кажется, закончить начатое, потому что ему откровенно плевать, какой именно вампир сдохнет от его когтей. Виктор смотрит ему в глаза и усмехается. Макс его не убьет, тем более, что он уже и не в своей волчьей форме. — Что, кишка тонка? Я же говорил. Пальцы сжимаются на его шее, сильнее вдавливая Виктора в обшарпанную облезлую стену. В затылок упирается шероховатая неровность, но Виктор не обращает на это никакого внимания, поскольку все оно сосредоточено на ярко и опасно блестящих в полумраке глазах. Виктора не задевают солнечные лучи, он находится под сенью спасительной тени, он может использовать Дар Луны, но лишь прикрывает глаза, смотрит на Макса сквозь ресницы и кривит уголки губ в насмешливой улыбке, даже не пытаясь сопротивляться. Хватка на шее ослабевает, в нос вместе с кислородом ударяет запах гари. Апокалиптическая картина: они торчат посреди разрушенного склада, пока позади догорает труп вампира, облитый интересным составом из пробирки, которую Виктор все это время держал в кармане своего пиджака. — Просто признай, что ты не воин, что тебе легче загонять добычу, а не рвать ее на куски. Ты не умеешь убивать. Ты не волк, ты жалкий домашний пес, который только и может, что преданно вилять хвостом. Виктор не унимается. Потому что смесь эмоций в груди Макса — это вкусно. Это обжигающе приятно. Это то, что способно обнажить нервы и вывернуть душу наизнанку. Виктор хочет больше. Виктор хочет все. И получает. У Макса странные представления о том, как лучше затыкать слишком много болтающих, но Виктор лишь успевает повернуть голову и оказаться впечатанным в стену скулой и щекой, а не носом. Макс наваливается сзади, заламывает руку и сжимает так, что Виктор слышит хруст собственных костей. Ерунда. Заживет. А у Макса сердце колотится так гулко, что Виктор чувствует каждый его удар спиной. Кажется, оно вот-вот выскочит из грудной клетки, проломив ее. Такое живое. Виктор бы и его сжал в пальцах, чтобы хоть на мгновение почувствовать тепло, чтобы ощутить возведенную в абсолют в своем последнем ударе жизнь, но это сердце куда больше приносит пользы, пока оно бьется. И Виктор его не тронет. Он усмехается, когда Макс прижимается к нему сильнее. Он возбужден, но Виктор не настолько глуп, чтобы обманываться причинами этого возбуждения. Макс не хочет его, Макс взбудоражен неоконченной битвой, подстегнут колкими словами, задевающими самолюбие, и теперь всего лишь хочет сбросить напряжение, которое все еще ощущается в каждом его движении, в каждом вдохе и резком, порывистом выдохе прямо на ухо. Наверняка Макс предпочел бы кого-то другого. Или другую. Виктор, если честно, понятия не имеет, как там у оборотней с ориентацией и ее принятием, следуют ли они только по гетеросексуальному пути, выбирая в партнеры кого-то противоположного пола, чтобы иметь возможность размножаться, или действительно выбирают сердцем, но, как бы там оно ни было, Виктор — не тот, кого выбрали бы Макс и его сердце, если бы было из кого выбирать. Выбирать ему не приходится. Движения Макса порывистые, резкие, он груб и даже не пытается хоть немного сгладить «острые углы», не церемонится, не осторожничает — знает, что с Виктором ничего особенного не случится, кости будут срастаться не дольше нескольких минут, плоть восстановится и за меньший срок. Макс ураган, которому наплевать на уровень причиненных разрушений. И Виктор принимает всю его деструктивность, так отчаянно выплескивающуюся за край переполненного сосуда. Если бы кто-то вздумал вдруг спросить, почему он это делает, почему, имея возможность сопротивляться и дать полноценный отпор, Виктор просто стоит, упираясь грудью и ладонями в стену, и позволяет Максу рвать на нем одежду и вжиматься в него, как в последнюю шлюху, Виктор ответил бы, что это интересный опыт. За всю его весьма продолжительную жизнь он перепробовал многое, если не все, его уже ничем нельзя удивить, ничто не приводит его в состояние восторга, не рождает трепет предвкушения. Все краски поблекли, вкус сделался пресным, потеряв свою многогранность. Но прямо сейчас Виктор испытывает давно позабытые ощущения. Те, что возникают в нем откликами на каждое чужое прикосновение. И хотя Виктор никогда не испытывал истинного удовольствия от позиции принимающего и подчиняющегося, на этот раз он готов уступить. Макс — сгусток неуемной энергии. Он искренний. Он — импульсы по оголенным нервам, впивающееся в стопы, острое лезвие, грань, за которую нельзя заступить. Макс — средоточие ярости, но даже сейчас он умудряется подумать о комфорте. Правда, только о своем. Боль — не то, что способно смутить Виктора, но сейчас он прокусывает губу до крови, чтобы сдержать глухой болезненный стон, потому что Макса много не только снаружи, но и изнутри. Он обволакивает, целиком заполняет собой. Виктор ощущает его повсюду. Перед глазами рука, которой Макс упирается в стену, в легких запах — терпкий, горчащий на языке цедрой цитруса, смешанный с потом и чем-то звериным, в груди вместо собственного набирает скорость чужое сердце. Спину окатывает жаром, исходящим от крепкого тела, задницу тянет с каждым толчком. Все же слюна — крайне паршивая смазка. И если бы Виктор был человеком, ровно сидеть он не смог бы еще долго. Какофония звуков, к удивлению Виктора, сливается в стройную мелодию и не дает расслышать что бы то ни было еще, кроме глухого рычания, шумных вдохов и тяжелых ритмичных шлепков. Макс сжимает пальцы на бедре так, что он полностью покрывается отметинами, Виктор снова терзает губу, чтобы не позволить сорваться очередному стону. Театр абсурда. Голова идет кругом. Или это потому, что до них доползло пятно солнца? Виктор вздрагивает, когда Макс снова слишком резко и мощно толкается, с силой вжимается и заставляет по инерции проехаться щекой по шершавой стене. На коже остаются обжигающие короткой вспышкой боли царапины. И не исчезают сразу. Боль как приправа. Макс и правда отличный повар. В свою очередь Виктор отзывается по мере возможности, хотя ему и пошевелиться-то не дают. Но когда ладонь с бедра перемещается на горло, сжимая его так, что становится нечем дышать, Виктор почти смеется. Он содрогается в руках Макса, открывает рот, но не издает ни звука. Он сжимается вокруг члена, приближая момент разрядки, Макс рычит глухо, зло и кусает в основание шеи. Зубы впиваются в кожу, но клыки не вспарывают плоть, ногти скребут по гортани, оставляя алые бороздки. Виктор закрывает глаза и холодными пальцами вцепляется в обжигаю горячее запястье. Он не пытается отстранить, заставить ослабить хватку, но ловит пульс, и в такт ему покачивает бедрами, насаживаясь снова и снова. Макс кончает почти неожиданно, сначала сбивается с ритма, переходя на короткие неровные толчки, а после и вовсе вжимается с силой, вздрагивает крупно и замирает. Только дышит загнанно и тяжело. Грудь, вздымавшаяся так часто и вдруг замирает, словно Макс забывает, как нужно дышать, но сердце продолжает неистово колотиться, и Виктор чувствует каждый его удар. Следующие несколько мгновений по ощущениям наполнены растерянностью, недоверием и медленно подбирающимся осознанием. Макс отскакивает от Виктора так резко, будто боится, что все-таки ненароком его убил, Виктор лениво и медленно разворачивается. Глаза отливают цветом венозной крови, он растягивает губы в усмешку и неторопливо, с некоторой педантичностью приводит себя в порядок. Он чувствует, как на шее проступают отметины, оставленные чужими пальцами, чувствует, как пощипывает разодранная ногтями кожа, как саднят царапины на щеке, как дергает руку, которую Макс столь немилосердно заломал с самого начала, как тянущей болью отдается каждое, даже самое плавное, движение. Отголоски нормальной жизни, наполненной ощущениями. Виктор никак не комментирует происходящее. Макс рычит, но выглядит это как иллюстрация для фразы «Лучшая защита — нападение». Всю дорогу назад они друг на друга не смотрят и молчат. Макс — напряженно и тревожно, Виктор — расслабленно и безразлично. Когда он выходит из машины, на нем уже нет ни единого намека на чужой эмоциональный выплеск. И Виктора совсем не интересует, долго ли Макс будет об этом думать. Все повторяется через несколько дней. Когда возвращается Мия. Схема та же, Макс злится, Виктор провоцирует, Макс злится еще больше и наконец срывается, а Виктор не против. Похоже, их обоих все более чем устраивает. У их связи нет названия. И тем более нет обязательств. Ничего личного. Просто Виктору нравится жизненная сила Макса, его неудержимая энергия, его порывистость, его «настоящесть». Почему это делает Макс... Кто знает? Виктор не спрашивает, но предполагает, что так он вымещает свое раздражение и злобу. Ему наверняка хотелось бы убить Виктора, потому что он его бесит до зубовного скрежета, но Мия будет на рада. А расстраивать ее Макс точно не собирается. Но Виктор замечает и кое-что еще. Макс становится намного покладистее. Реже огрызается на ерунду и слушает, что ему говорят. По крайней мере, что говорит ему Виктор. Раньше он кривился, стоило тому лишь открыть рот, словно все, что он мог сказать, было заранее отвратительно для Макса. В последний раз Виктор «дергает за хвост», когда в Праге советует что-нибудь почитать. Лучше с картинками. Тогда они трахаются так, что у них совершенно пошло и абсурдно ломается кровать. На Викторе нет живого места, а Макс успокаивается только к третьему разу. Он засыпает, едва отвернувшись, и откровенно наплевав, что их горизонтальная плоскость располагается теперь слегка под углом. Виктор же стоит в ванной перед зеркалом и смотрит на то, как исчезают отметины. Смотрит, как из почти живого, наполненного изъянами и следами, он снова превращается в чистый, мертвенно бледный, пустой холст. Свободного времени у них образуется неожиданно много. Они не проводят его друг с другом, даже стараются не пересекаться, но в ночь, когда Мия уходит, чтобы получить информацию по координатам и возможным местам проведения ритуала, Макс и Виктор снова оказываются в одной постели. — Как тебе Прага? — спрашивает Виктор, когда Макс торопливо натягивает штаны и озирается в поисках футболки. Это первый раз, когда он заговаривает с ним после секса. — Тесно. И слишком много туристов. — Я думал, тебе нравится, когда тесно, — подначивает Виктор и ловит полный раздражения взгляд. — Кстати, с тех пор как в твоей жизни появился достаточно регулярный секс, ты перестал про него шутить каждую свободную минуту. Закономерность? Ты такой злой был, потому что от недотраха страдал? — Блядь, заткнись, а? — рычит Макс, и Виктор позволяет себе чуть более широкую улыбку. — А то что? Выебешь меня? Не удивил. В одно мгновение Макс оказывается слишком близко, пережимает горло предплечьем, глухо рычит и смотрит в глаза. Они впервые в такой момент находятся лицом к лицу. Виктор считает, что Макс невероятно красив, даже когда так зол, а может, особенно, когда так зол. Не удержавшись, Виктор протягивает руку и касается ладонью его щеки. Макс реагирует моментально: клацает зубами и отшатывается. — Отвали! — звучит грозно, но Виктору в этом слышится что-то еще, чему он не сразу готов дать название. Разочарование? Смятение? Макс стремительно вылетает из номера, на прощание оглушительно хлопнув дверью. В первый раз они занимаются любовью на следующую ночь после происшествия на кладбище. После того, как Макс чуть не загрыз испанского Князя, после того, как Виктора проткнули клинком, к счастью, все-таки не задев сердце. Макс притаскивается к нему без приглашения, без предупреждения, просто стучит в дверь до тех пор, пока Виктор не открывает. По счастью, он один, и им никто не сможет помешать, зачем бы Макс ни пришел. Тот вталкивает Виктора в дом, прижимает к стене, но не спешит развернуть к себе спиной, наоборот, берет лицо в ладони, гладит большими пальцами скулы, смотрит своими невозможными глазами цвета морской волны и выдыхает с невыразимым облегчением. Виктор открывает рот, чтобы спросить, в чем дело, но Макс прижимает указательный палец к его губам и качает головой, призывая, даже как будто бы умоляя помолчать. И Виктор кивает, принимая условия. Макс убирает палец, но тут же прижимается к губам осторожным поцелуем, будто опасаясь, что Виктор рассыплется от его касаний. В этом нет ни капли страсти или ярости, только нежность, которую раньше Виктор мог отследить разве что по отношению к Мие, да и то не такую явную. И нежности в Максе столько, что Виктор начинает задыхаться. Ему почти физически больно. Намного больнее, чем было, когда Макс срывал на нем злость. — Что ты делаешь? — шепот едва уловимый, Виктор перехватывает Макса за запястья, когда тот расстегивает на нем рубашку и покрывает поцелуями каждый открывающийся дюйм бледной холодной кожи. Макс не отвечает, только гладит горячими пальцами место, куда накануне вошел клинок, хотя там уже ничего и не напоминает о полученном ранении, трется щекой, ластится, льнет, и Виктор сглатывает тяжело, не находя в себе сил отстранить его, оттолкнуть. Он не помнит, был ли с ним хоть кто-то когда-то настолько же нежен, был ли хоть кто-то, кто так реагировал на его присутствие. Не помнит... Уверен, что не было никого. — Макс, пожалуйста, — Виктор все же упирается ему в плечи и с некоторым усилием отпихивает от себя. Но Макс ловит руки Виктора и целует пальцы, ладони, каждую выступающую вену, запястья, очерчивает по контуру, прижимает к своему лицу. Он отстраняется, но только затем, чтобы утянуть за собой вглубь дома. Он здесь всего-то в третий раз, а уже ведет себя так, будто это его дом. Виктор надеется, что Макс объяснит, что, черт возьми, происходит, и он делает это, перемежая объяснения с поцелуями и бесконечно осторожными ласками. — Я был с тобой не до конца честен, — начинает он, укладывая Виктора на кровать и продолжая его раздевать, — я чуть не убил Князя, потому что он чуть не убил тебя. Я собирался поступить с ним, как тогда, с Охотником. И раньше, с Кроуфордом. Загнать и оставить тебе на растерзание. Да, погорячился и бросился сразу, потому что мало ли какую хрень он начал бы вливать в уши, нельзя было оставлять ему преимуществ. А потом, под твоим контролем, он бы выболтал все, что нужно. Но он сломал об меня каменного ангела, а меня сломал об него. Я едва мог пошевелиться. Макс усмехается, расправляясь с ремнем, пуговицей и ширинкой, стаскивает брюки и прижимается губами к колену, короткими поцелуями поднимается по внутренней стороне бедра вверх, другое оглаживает ладонью, оставляя на коже горячие, хоть и невидимые следы. Виктор протягивает руку и касается чужих волос, запускает пальцы в светлые пряди, прочесывает, перебирает, словно и правда зверя гладит. Макс не сопротивляется, наоборот ластится к руке и то и дело поднимает взгляд. Добравшись до резинки белья, он подцепляет ее и чуть приспускает, горячим языком проводя линию вверх, целует над косточкой, трется щекой, и Виктор мимоходом отмечает, какая у него гладкая кожа. Интересно, он бреется топором, мачете, опасной бритвой или обычным станком? Виктор не спрашивает. Макс поднимается короткими сухими поцелуями к груди, закусывает губу, утыкается носом под челюсть и шумно горячо выдыхает. — Я только увидел, что он проткнул тебя насквозь, и забыл про все свои раздробленные кости. Во мне остался только гнев, ярость. Потому что... Макс замолкает, тяжело сопя, а Виктор спускается ладонью с затылка на шею, ниже, ныряет под ворот футболки, оглаживая неторопливо, обводя подушечками пальцев контур лопатки. — Потому что только ты можешь кусать меня и заламывать руки до хруста костей? — Виктор чуть улыбается, вырисовывая узоры на коже. — Потому что я... — Макс сглатывает и хмурится, а Виктор думает, что давно уже не видел ничего более очаровательного. Все-таки искренние эмоции и чувства это так сложно. — Потому что ты мне дорог, потому что я считаю тебя своим. Одним из стаи. А значит, никто не посмеет причинить тебе вред и уйти живым. В голосе проскакивают злые рычащие нотки, Макс ощутимо напрягается под рукой, словно готовится к новому прыжку, к очередной битве не на жизнь, а на смерть. Но это не длится долго, он осыпает поцелуями шею, спускается к ключице, к груди, к животу. В первый раз он заботится не только о своем удобстве. Что касается секса, Виктору не принципиально, испытает он возбуждение или нет, получит оргазм или нет, он старается удовольствие принести партнеру, даже если его партнер предпочитает впечатывать его лицом в стену и сжимать пальцами шею так, что любой человек уже умер бы от удушья. Потому что если он пойдет до конца, он захочет заполучить ураган по имени Макс в свое абсолютное пользование, но только глупец может считать, что ему под силу подчинить и удержать стихию. Виктор никогда не был глупцом. И начинать быть им сейчас совершенно не намерен. Но остановить Макса — почти преступление. Виктор не останавливает, только прикрывает глаза и шире разводит ноги, когда Макс избавляет его от белья и склоняется ниже, губами обхватывая головку. Вот, значит, как выглядит любовь по-волчьи... Виктор усмехается, подаваясь навстречу, чуть прогибаясь в пояснице, но не толкаясь бедрами навстречу, не принуждая ни к чему, лишь принимая все, что Макс хочет сейчас ему дать. У него, очевидно, совсем нет опыта в минете, но Виктора подкупают его старательность и самоотдача. Он настолько осторожен, что даже ни разу не задевает ствол зубами, хотя они оба знают, что для Виктора это не стало бы проблемой. У Макса горячий язык, жаркий рот и совершенно бесстыдное звуковое сопровождение. Он то постанывает, то порыкивает, то причмокивает, и Виктор молится всем богам, каких только знает, чтобы Макс не был таким и за столом. Во-первых, это невыносимо, а во-вторых, ассоциироваться будет исключительно с сексом. Когда Макс наконец отстраняется и облизывает припухшие, налитые кровью, блестящие от слюны губы, Виктор думает, что прямо сейчас ему завидует весь Древний мир, потому что такое произведение искусства досталось далеко не им. А сколько могло бы быть создано скульптур по его образу и подобию? Сколько было бы написано картин... Еще одну глупость Виктор себе позволяет. Мажет большим пальцем по нижней губе, оттягивает вниз, а после, ухватив Макса за подбородок, тянет на себя, заставляя оказаться непозволительно близко, и целует. Медленно, чувственно, глубоко. Все. Точка невозврата пройдена. И в этот момент Виктор официально признает себя глупцом, но какое это теперь имеет значение? Это первая ночь за последние лет пятьдесят, окончания которой Виктор не желает всем своим мертвым сердцем. И если раньше он думал, что Макс везде, то сейчас Виктор понимает, что ошибался. Теперь Макс добирается до его мыслей и застревает пульсирующей теплотой в межреберье, стягивается теплотой где-то у солнечного сплетения и волной возбуждения стекает вдоль позвоночника. Макс действительно везде. Снаружи, внутри и еще глубже, под кожей, на кончиках пальцев, на губах и даже в бездне расширившихся зрачков. Пустота, которая, казалось, никогда не заполнится, никогда не разожмет пальцы и не даст снова сделать глоток, наконец отступает. Теперь Виктор и сам льнет к чужим к рукам, к мощному торсу, скрещивает ноги за спиной, коленями сжимает бока, пальцами впивается в плечи и дышит в одном ритме с Максом. Виктор смотрит ему в глаза. Небо, океан, звезды, лунная дорожка, тянущаяся по беспокойным волнам до самого берега. Утопическая картина. То, что никогда не должно быть обагрено кровью, пожрано гнилью и запятнано смертью. Виктор отводит взгляд и запрокидывает голову, подставляя шею на растерзание волчьим клыкам. Макс оставляет ласковый поцелуй под подбородком. Многим позже, когда Макс пристраивает голову на плече у Виктора и, кажется, даже задремывает, он смотрит в окно, на плотно задернутые шторы, и знает, что небо светлеет, розовея у края, а магия ночи рассеивается без следа. Виктор бездумно водит кончиками пальцев по чужому плечу и между делом прикидывает, что им теперь с этим делать. Именно им, потому что Виктор может себе наконец признаться: этот чертов оборотень нужен ему. И даже не просто какой-то абстрактный оборотень, а именно Макс. Макс Фолл нужен ему всецело. Виктор прикрывает глаза и криво усмехается. Он же зарекался больше никогда не связываться с теми, кого запросто сможет отнять у него смерть. Макс во сне сжимает объятия крепче, словно почувствовав направление мыслей Виктора. Тот качает головой, касается губами волос, выдыхает и тихо шепчет: — Спи. Все уже хорошо. Но правда в том, что не хорошо ровным счетом ни-че-го.