Weakness

***

Я насмерть поражен своим сознаньем,

Я ранен в сердце разумом моим.

Я неразрывен с этим мирозданьем,

Я создал мир со всем его страданьем.

Струя огонь, я гибну сам, как дым.

И понимая всю обманность чувства,

Игру теней, рожденных в мире мной,

Я, как поэт, постигнувший искусство,

Не восхищен своею глубиной.

Flashback – Я так рада вернуться в Сеул, – радостно щебечет блондинка, отпивая принесенный официантом Aperol из черной трубочки. Лето. 2016 год. По протяженным улицам города снуют прохожие, на жарких дорогах гудят автомобили, горячее солнце плавит воздух, холодные напитки избавляют от жажды. Один из дорогих кафетериев столицы радостно встречает гостей, балуя их изысканными блюдами с красивой подачей. Звон бокалов сопровождается ударами приборов о керамическую посуду. Виен с радостной улыбкой на лице осматривается по сторонам. Сегодня она выглядит поистине счастливой: после посещения салона красоты, девушка ведет по белоснежной скатерти ярко-розовым ноготком, наслаждаясь блеском недавно сделанного маникюра, другой рукой отбрасывает локон светло-русых волос, что рассыпаются по спине, переливаясь под солнечными лучами, словно шелк. На ней легкое платье на тонюсеньких бретельках, напоминающее, на первый взгляд, ночную рубашку. Ткань приятно обволакивает загорелое тело, струясь по длинным ногам. Босоножки на высоком каблуке подчеркивают образ богатенькой беззаботной девочки, что смеется громче всех, произнося: – А я рада, что моя лучшая подруга наконец-то решилась на этот шаг, – Ким Виен подхватывает хрупкий бокал шампанского и, чокаясь с собеседницей, делает небольшой глоток. Молодые девчонки. Они не озабочены проблемами, их сердца не разрываются от боли, от тоски, от невозможности обернуть время вспять. Они прожигают молодость, тратя деньги на дорогие побрякушки, путешествия, поездки на греческий остров Миконос, в Италию, в Монако ради однодневной прогулки на роскошной яхте. Они пьют игристые вина, посещают винодельни, танцуют босиком под дождем, купаются голышом под звездным небом в спокойном море, радуясь жизни во всем ее проявлении. – Это все Джексон и его работа, – пожимает плечами Алекса, загребая десертной ложечкой мороженое. Девушка выглядит по-другому. С одной стороны, Виен думает, что знает ее, как свои пять пальцев, с другой же, будто видит впервые. Алекса Ван хранит какой-то секрет и от этого кажется таинственной, загадочной незнакомкой. С ней больше невозможно, как в былые времена, разговаривать на любые темы: обсуждать красивых парней, чей накаченный зад приковывает взгляд; наряды светских куриц, которые выглядят абсолютно безвкусно, несмотря на количество потраченных на них зеленых купюр; говорить о погоде или учебе, что за крохотный промежуток времени успела надоесть. Они больше не студентки, но еще и не сформировавшиеся личности. Ким Виен живет в тени своих родителей, распоряжаясь их деньгами, как своими собственными, Алекса пребывает за спиной влиятельного, состоятельного мужа, к которому, к слову, не питает теплых чувств. – Не жалеешь? – Виен откидывается на спинку мягкого кресла, устремляя внимательный взор на подругу. Алекса задумывается на мгновение. – Нет, – выдает умиротворенно. – Разве что…немного. – А разве не к этому ты всю жизнь стремилась? – в голосе девушки проскальзывает усмешка, но Виен и не думала издеваться над подругой. Ким обводит взглядом помещение, а после ее темно-карие возвращаются к силуэту напротив. На шее Алексы сверкает дорогостоящее колье от Cartier, каждый камень которого является бриллиантом свыше ноль целых семь десятых карат. На ушах серьги, на безымянном пальце левой руки кольцо, не уступающие по стоимости. Образ девушки кричит о ее состоятельности и элегантности. Белые локоны завиты в кудри, на белоснежной рубашке нет ни единой складочки, а черная юбка выполнена из натуральной кожи. На столе красуется миниатюрная сумочка от Dior и новой модели IPhone. – Да, но…– запинается, по манере аристократа вытирая губы тканевой салфеткой. – Но – что? – недоумевает Виен, вопросительно изгибая идеально выведенную бровь. – Но мне постоянно чего-то не хватает, понимаешь? – глаза в глаза. – Джексон он…он хороший. Он зарабатывает много денег, балует меня, задаривает подарками, делает все, что я от него прошу… – Так что же тебя не устраивает, милая? – перебивает Виен, с жалостью, бегающей во взгляде, заглядывая подруге в глаза. – Секс, – прямо отвечает девушка. – Меня не устраивает секс. Каждый раз, трахаясь с ним, я не достигаю оргазма, сдерживаю себя изо всех сил, чтобы не скривиться от того, насколько мне противны его прикосновения. Мои мысли снова и снова возвращаются к… – Чону? – заканчивает вместо нее Виен. – Да, – обреченно. Сердце девушки в мгновение ускоряет свой ход. Ким отводит взгляд, дабы не показать всю эпичность момента подруге, не выставить себя на посмешище. – Бесполезно, – Виен закидывает ногу на ногу, тяжело вздыхая. Легкие горят, словно девушку заставили вдохнуть кислоты, а в груди противно ноет душа. Душа ли? Она прячет свою влюбленность (любовь?) к нему. Скрывает от всего мира. И, как бы тяжело и больно ей ни было, она смирилась с собственной участью. Участью наблюдателя со стороны. – Что? Почему? – удивляется Лекс. – Потому что он женат и у него есть дочь, – со спокойствием в голосе проговаривает Виен. За долгие три года она уже успела свыкнуться с мыслью о том, что он для нее под запретом. Своеобразное табу. Но, чтобы снова и снова быть к нему ближе, девушка подружилась с маленькой трехлетней копией Чона, что рада ей, словно родной матери. – Дочь? – с нескрываемой стервозностью в голосе задает вопрос Алекса. – Да, – воодушевленно отвечает Ви. – Чон Мэри потрясающий ребенок, она… Глаза Ким светятся, переливаясь всеми возможными цветами счастья. Она помнит ту умиротворённую улыбку Чона, когда он показал ей маленькое существо, укутанное в теплый плед, словно в кокон, помнит, как впервые взяла Мэри на руки и как в тот же момент почувствовала эту сумасшедшую привязанность, проскользнувшую по телу сильнейшими импульсами. Девушка вслух вспоминает, как водит малышку на аттракционы, рассказывая много познавательных вещей, как задаривает игрушками и просто старается быть для нее всем в то время, когда Чонгук, задыхаясь от тяжелейшей работы и чуть ли не падая с ног, уничтожает самого себя лишь бы дать своему ребенку все самое лучшее. За душетрепещущим рассказом о маленькой девочке, Виен не замечает изменений на лице подруги. Девушка говорит о том, как полюбила Мэри всем сердцем в то время, как Алекса до побелевших костяшек сжимает кулаки, пряча их под белоснежной скатертью. До катастрофы, изменившей жизни многих людей, осталось полгода… Конец flashback Порой, жизнь может измениться в мгновение ока. Вселенная во всех красках подбрасывает подсказки вечно занятым собственными делами, проблемами и заботами людям, которые напрочь отметают веру в судьбу, будучи уверенными в том, что их жизни в их же руках. Для Изабель подобных подсказок было много. Каждый раз, анализируя те или иные слова, взгляды, отношения к ней определенных людей, она все глубже окунается в беспросветную пучину, не замечая, как становится тенью. Безликим существом. Зомби. После произошедшего и после того, как Чонгук оформил ей академический отпуск, девушка живет по определенному расписанию. Утром чашка крепкого кофе, в полдень пару часов самобичевания, на обед дневной сон, вечером холодный душ с терзанием собственного тела и только ближе к ночи полноценный прием пищи под прицелом ледяного взгляда, сканирующего ее хрупкую фигуру «от» и «до». Ее дни, недели, месяца наполнены серостью. Картинка не меняется. Она словно принцесса, заточенная в башне с огнедышащим драконом, который, будучи верным стражником, охраняет ее от напасти. Изабель боится. Ей страшно выйти за пределы воображаемой крепости. Страшно покинуть квартиру. Ведь, как ей кажется, на нее будут смотреть. Осуждающе. С толикой жалости во взгляде. С неприязнью или, того хуже, с насмешкой. Она думает о насилии каждую минуту и верит в то, что об этом знает каждый. Каждый житель небольшой, на первый взгляд, страны под названием Южная Корея. Это убивает. Превращает ее в биомассу. В уменьшенную копию себя – такую измученную, изуродованную, грязную. И это, порой, доходит до безумства. Очередное принятие пищи проходит в напряженной тишине. Казалось бы, как оно возможно, слышать громкий писк в голове, находясь в молчании с человеком, сидящим напротив?! Но оно возможно. И Изабель хочется отбросить вилку в сторону, дабы собственными руками заглушить этот протяжный вой. Она представляет, как кричит. Громко. Болезненно. Словно подстреленный преступник, сбежавший из тюрьмы и играющий на публику. Представляет себя жертвой, коей и является, но…на деле она лишь вяло ковыряет столовым прибором по тарелке, перекручивая пасту, политую томатным соусом. Ее душа бьется в запертой клетке, горит от невозможности изменить ситуацию, в которую угодила, разум же говорит перетерпеть. Вот так просто. Перетерпеть, пережить, перестрадать. И сделать все возможное, дабы не сброситься с крыши или не перерезать себе вены в теплой ванне в каком-нибудь дешевом мотеле. Кое-как проглотив остатки вермишели, девушка, убрав за собой посуду со стола, направляется в душ. На протяжении каких-то быстро пролетающих двадцати минут Бель пялится на свое отражение в зеркале. Темные круги под глазами, казалось бы, поглотили все, ранее выглядящее счастливым, лицо, истерзанные, потрескавшиеся губы, с отвратительными корками, кажутся неестественно больными и, хотя Чонгук и говорит, обсуждая ее внешний вид по телефону со своими друзьями-знакомыми, что она выглядит лучше, ей же самой она напоминает живой труп с запутавшимися на макушке волосами и с разбитыми мечтами в глазах. Устав от самобичевания, Изабель включает горячую воду, что своим паром заполняет все пространство душевой комнаты, сбрасывает одежду, оставляя ее прямо на полу, и, став под струи воды, запрокидывает голову назад. С самого утра болит живот, а от боли в промежности подкашиваются ноги. Девушка дышит тяжело, практически задыхается от сжигающего ее кипятка, но кран не поворачивает. Не сбавляет напор, желая таким образом стереть с себя чужие прикосновения, что никак не дают ей нормально спать по ночам. Соленые слезы, стекающие вниз по щекам, пропадают в водостоке, куда вместе с обжигающей жидкостью, уносятся в канализацию. Чонгук любит ее. Чонгук оберегает ее. Чонгук заботится. И, будучи занятым работой, Чонгук не сразу слышит протяжный вскрик, разносящийся на всю квартиру. Мужчина окунается с головой в будущие рекламные проекты, изучая концепцию и предложения сотрудников, как до ушей доносится голос: – Чонгук! – хрипит Изабель, изо всех сил сдерживая рвущуюся наружу истерику. Девушка прижимает к груди ванное полотенце, упираясь спиной в близстоящую стену. Ее тело лихорадит, а взгляд неустанно бегает от одной точки к другой. Мужчина старается оставаться спокойным. Он находит ее быстро, но прикасается осторожно – к оголенным, распаренным плечам. Осматривает внимательно, пристальным взглядом обводя каждый участок прикрытого полотенцем тела. – Что случилось? – наткнувшись на испуганные глаза, задает вопрос Чон, стараясь взять ситуацию под свой контроль. Девчонку трясет. Она не понимает, не осознает реальности. Ее тело горячее. Нет, оно огненное. Но она стучит зубами, словно вернулась с мороза. – Расскажи мне, Изабель, – его голос срывается на ее имени, но, быстро собравшись, Чон нежно ведет указательным пальцем вдоль девичьей щечки, располагая к доверию. – Я помогу. Глаза в глаза. И столько страха в ярких изумрудах. – У…У-у м…м-меня, – заикается, давясь истерикой и катящимися по лицу слезами. – Т-с-с-с успокойся, малышка, соберись с мыслями и расскажи мне, что случилось, – он гладит ее мокрые волосы, хочет обнять, прижать к своей крепкой груди, но давит внутри себя этот порыв. – У тебя что-то болит? – У меня кровотечение. Отвечает, как на духу, сводя колени вместе. Взгляд ее неосознанно падает вниз и Чону требуется каких-то двадцать секунд на осмысление. Мужчина опускается вниз и ведет своей разгоряченной ладонью вдоль девичьей ноги, слегка надавливает, немо говоря ей развести стройные ножки в стороны. Изабель напрягается, крепче прижимая к себе махровое полотенце, являющееся на данный момент единственной для нее защитой. Она прячет свое оголенное тело от мужчины, на что Чон лишь говорит ей, тяжело вздохнув: – Я видел тебя, Изабель, – наблюдая за девичьим смятением снизу-вверх. – Я мыл тебя, обрабатывал твои раны, тебе нечего стесняться. Минута. Две. Три. Воздух между ними электризуется. Становится невыносимо. Невыносимо горячо. И невыносимо больно. Эта боль смешана со страхом. Со страхом быть однажды оставленной. В ее голове происходят страшные вещи. Но то, что происходит с телом, с организмом – гораздо страшнее. И новый спазм, парализующий ее за считанные секунды, говорит о том, что здесь и сейчас нет места гордости и стеснению. Ей нужна помощь. Его помощь. Чонгук надавливает на ее ногу снова, и она отводит ее в сторону как раз в тот момент, когда по внутренней стороне бедра течет темно-бардовая капля крови. – Мне так стыдно, – пищит, шмыгая носом, когда Чон вытерев сие безобразие, поднимается на ноги. – Ты не обязан…– девушка смотрит на мужские окровавленные пальцы и отводит взгляд, покрываясь краской. – Я позвоню Джину, а пока…– на этих словах мужчина слегка приседает и подхватывает Изабель на руки. Девушка взвизгивает и роняет полотенце, скрывающее ее наготу, на пол. – Мое полотенце! – вскрикивает недовольно, забывая про недавно случившийся приступ истерики. – Отпусти меня! Не смотри! – Бель старается выпутаться из крепких рук, но все тщетно. Чонгук прижимает ее ближе к себе и несет по направлению к своей спальне. Но дверь, ведущую в комнату, они проходят. Чон упирается в глухую стену и буквально через мгновение она отворятся. Вот так просто, – открывается от одного к ней прикосновения. Бель замирает, рассматривая появившуюся лестницу, скрывающую за собой неизвестность. Она словно дитя. Переключив свое внимание на инородный предмет в квартире, забывает о болях, о стеснении, о недавней встряске организма. Цепляется крепче пальчиками за мужскую шею, пряча ногти в темных волосах и с придыханием вслушивается в произносимые слова: – Когда Мэри была ребенком, моим решением было спрятать вход на второй этаж, – проговаривает мужчина, заметив недоумение на лице обнаженной девушки. – Для того, чтобы она не навредила себе, когда я занят работой, – дополняет и замолкает, погружаясь в бушующие в голове мысли. Изабель усиливает хватку на мужской шее, как только Чон делает решительный шаг вверх по ступенькам. Второй этаж напоминает заброшенный склад. Он явно не эксплуатируем, и девушка не понимает, для чего Чонгук несет ее туда. Первая комната похожа на холл или больше на гостиную с панорамными окнами и скрипучим под ногами паркетом. В ней располагается детская кроватка, накрытая клеенкой, игрушки – множество игрушек разных разновидностей, – упакованные в целлофановые пакеты, детский стульчик, коляска, ходунки – все это хранит в себе былое нахождение ребенка в этой квартире. Следующая комната – тренажерный зал, которым давно никто не пользовался. Казалось бы, вход на второй этаж в квартире был закрыт уже долгое время. Третья комната пустует. И только в четвертой оказывается большая ванная с видом на ночной Сеул. Чонгук усаживает Изабель на край туалетного столика, – девушка съеживается, стараясь прикрыть руками все интимные места, – и принимается настраивать воду, повертев перед этим какие-то краны и первоначально смывая слой пыли с керамической поверхности. – Почему ты не говорил мне о…– шепотом бубнит Изабель, осматривая помещение. – Потому что ты чужая, – уверенно, с полуслова поняв недосказанный вопрос. – Вернее, была чужой. Всего три слова. Но они способны разжечь пожар в давно уже потухшем сердечке. Была чужой… Можно ли считать это признанием? Или ключом, способным отворить один из заржавевших замков одинокой души? Бель, спохватившись, отворачивается быстро. Прячет слезы. Слезы боли, счастья, неравнодушия с его стороны, разочарования…в себе, в своей жизни, в мире, в людях. В последнее время она слишком эмоциональна. Все свалилось на нее, словно снежный ком. Он такой хороший. Такой нежный, заботливый, любящий. Когда хочет. – Думаю, горячая ванна ненадолго избавит тебя от…– говорит Чон, оборачиваясь. Он отводит взгляд. По-джентльменски старается не смотреть на обнаженную девушку. Какая ирония. Какая игра. Одного актера. Он старается скрыть свои чувства. Но они, как назло, бегущей строкой отражаются на его лице. Чонгук хочет ее. До пульсации в члене и до болей в пояснице. И нет смысла это скрывать. Ведь он мужчина. Здоровый мужчина с потребностями, который жаждет заполучить приглянувшуюся ему девушку. Но, к сожалению, это невозможно. По крайней мере, пока. Когда она измучена, когда она больна – душевно и физически. И он это понимает. И он готов ждать. Готов пройти весь этот путь вместе, дабы помочь ей. Дабы излечить ее. – Спасибо, – перебивает, не глядя. Она благодарна. Искренне благодарна. Только не знает, как это показать. – Давай я помогу тебе, – мужчина делает шаг вперед, протягивая руку к сидящей на столике девушке. – Не надо, – как-то резко и немного грубо. – Я-я…сама, хорошо? – спохватившись, берет свои эмоции под контроль. – Только ты отвернись, ладно? И он отворачивается, ничего не отвечая на ее вопрос. Отворачивается и улыбается. Так, невинно. По-детски даже немного. Как будто он наконец-то получил то, о чем так долго мечтал. Чонгук слышит копошение за спиной, еле ощутимые шаги босыми ножками по плитке, тихий писк, – ведь она поскользнулась на налитой на пол воде, – и он хочет было ринуться к ней, уже практически двигается с места, оборачиваясь, но в последний момент решает этого не делать. Слышится всплеск воды, странный звук движения тела по ванной и этот шепот: – Все, – с хрипотцой, – можешь поворачиваться. Прячет улыбку, подхватывает несколько тюбиков из тумбочки – пена для ванны и ароматическое масло, – и подойдя к девушке, наблюдает за тем, как она прячется от него за прижатыми к груди коленями. Хрупкая, маленькая…необычная. Ее кожа просвечивается. Под ней видны переплетения вен и образующие каркас скелета кости. Слишком худая. Слишком мертвая. Но такая… Такая… Своя. Родная. Приближенная. Приворожившая. Он не знает, почему. Не знает, как. Но она притягивает. Своими большими изумрудами. Осунувшимися плечами. Тонкими запястьями. Бледной кожей. И вечным самоанализом. Вечными самокопаниями. Комплексами. Придуманными недостатками. Он добавляет в воду пену для ванны, а она дергается. Словно от удара током, внимательно наблюдая за его действиями. Глупая. Он не обидит. Он родной. – Ты…побудь здесь немного одна, хорошо? – самоуверенный Чонгук теряется в словах, пытаясь поймать девичий взгляд своими темно-карими. Внутренний демон умирает от смеха, загибаясь где-то на дне действующего вулкана. В чем дело, Чон? Неужели ты думаешь о ком-то больше, чем оно того нужно? – А ты где будешь? – смотрит прямо в душу. В сгнившую от времени оболочку. – Нужно позвонить Джину. Девочка кивает еле заметно и отводит взгляд. Рассматривает льющуюся из крана воду, пену, поднимающуюся густым облаком, движения машин по автомагистралям города, полную луну, спрятавшуюся за темными тучами, – она старается не обращать внимание на удаляющийся за дверью мужской силуэт, на бешено клокочущее сердце внутри грудной клетки, на бабочек в животе, затмевающих болезненные спазмы. В голове ворох мыслей. Рой копающихся тараканов. За собственной трагедией она смогла забыть… …забыть о том, как приятно находиться рядом с этим мужчиной. О том, как его забота согревает ее. О том, как его «моя девочка», слетающее с губ, разжигает настоящий пожар внизу живота. О том… О, черт! Изабель путает пальцы в мокрых волосах, оттягивая их до болезненных ощущений. Она могла лишиться всего. Жизни, прекрасных моментов, которые, так или иначе, ждут ее в дальнейшем. С ним или без него – неважно. Она могла причинить боль. Многим людям, возможно. Своей глупостью. Необдуманным поступком. Суицидом, мать его! И сейчас, кажется, до нее постепенно доходит смысл его слов. «Ты такая глупая!» – звучит на подкорке воспоминаний. Глупая. Глупая. – Ты прав. Я такая глупая, – шепчет еле слышно, качая головой. Дергается от резкого хлопка дверью и переводит взгляд на озадаченного мужчину. – Ты что-то сказала? – недоумевает Чон. – Нет, я…– запинается. – Я-я…Да, я просто…Я сказала…Просто пыталась отвлечь себя от боли. Напевала песню, – пожимает плечами, заправляя за ухо выбившуюся прядь. Только теперь девушка обращает внимание на то, что Чонгук держит в одной руке бокал с водой, а в другой пластинку с таблетками. – Что сказал Джин? – Сказал, что ничего страшного с тобой не происходит, – улыбается мужчина, подходя ближе. Он присаживается на край ванной, ставит на парапет бокал с водой, под внимательным взглядом девушки, достает одну таблетку и протягивает со словами: – Тебе нужно это выпить. Изабель сглатывает вязкую слюну. – Надеюсь, это не парализует меня, – с горькой усмешкой проговаривает и принимает капсулу из мужских рук. Чон стискивает зубы. Они практически не разговаривают о том, что произошло. Она молчит, иногда хочет что-то рассказать, но не решается, а он боится спрашивать. Думает, что так может причинить ей боль и дает время. Время, чтобы сделать первый шаг самостоятельно. – Так что сказал Джин? – нарушает затянувшуюся тишину девушка. – После изнасилов…– Чонгук замолкает, кусая щеку с внутренней стороны за неосторожность произнесенных слов. – Прости. Изабель старается натянуть улыбку: – Ничего страшного, – уголки ее губ приподнимаются и тут же опускаются. – Ты можешь говорить, как есть. – После того, что произошло, у тебя был приостановлен цикл. Это нормально, твой организм бросил все силы на восстановление и заживление внутренних ран. – Но, причем здесь… – Это не кровотечение. Это всего лишь менструация. Как сказал Джин, ты стала женщиной, и теперь все будет по-другому. Твой организм долгое время находился без очищения, поэтому и произошел такой выброс крови. – Тогда, почему так больно? Низ живота снова сводит спазмами и девичье личико искривляется в болезненной гримасе. Чонгук поднимается на ноги. Не произнося больше ни единого слова, мужчина стаскивает через голову футболку, отбрасывая ее куда-то в сторону туалетного столика. Тело Изабель начинает трясти. Девочка думает о многом. Перед глазами тут же всплывают картинки насилия. Одна за другой – темная спальня, смятые простыни и чужое тело навалившееся сверху. К сожалению, ее мозг отметает существование таких понятий как «свой» или «близкий». Он кричит ей о том, что она безоружна, слаба, несчастна в какой-то степени и что в который раз не сможет себя защитить. Сейчас она уязвима. Обнаженная девушка в заполненной теплой водой ванне перед сильным, практически таким же обнаженным мужчиной. Изабель обнимает себя за плечи – Чонгук стаскивает джинсы и бросает их на пол. Звон бляшки разрывает в дребезги сознание. – Ч-что ты делаешь? – еле слышно, двигая губами. Она смотрит прямо перед собой. В воздушную вату пены, что увеличивается секунда за секундой. Фантомная боль. Бель чувствует, как болят синяки, которые уже давно оставили в покое ее тело. – Двигайся вперед, – со спокойствием в голосе. Чонгук стоит перед ней в одних боксерах, она не решается смотреть. – Зачем? – Давай без глупых вопросов, ладно? – риторически. – Просто сделай так, как я тебе сказал. И она делает. Безоговорочно. Продолжая сглатывать слюну, которая дерет ее горло. – Мне ведь не о чем волноваться, не так ли? – истерический смешок слетает с губ. Чонгук опускается в воду позади нее. Она чувствует его крепкое тело. Чувствует каменные мышцы, перекатывающиеся под кожей груди, когда он, положив огромную разгоряченную ладонь ей на живот, одним движением впечатывает ее в себя. – Однажды мы уже говорили об этом, – томным шепотом обволакивая девичье ушко. – В плане интима я трону тебя только тогда, когда ты сама меня об этом попросишь. Чонгук ведет губами по виску, целует мочку уха и, уткнувшись носом в шею, выдыхает протяжно: – Где у тебя болит? Мужская ладонь скользит вдоль девичьего живота. Большой палец ненароком цепляет сережку в пупке, мизинец касается мелких, отрастающий волосков в районе лобка. Изабель задерживает дыхание, ощущая, как горят ее щеки. Он не тронет. Не тронет. Не тронет. Как мантру повторяет слова в голове. Сердце предательски ускоряет темп. Чонгук гладит ее. Нежно и осторожно. Он выводит незамысловатые круги по бархатистой коже, дьявольским взглядом пожирая пульсирующую жилку в районе шеи. Ему хочется укусить ее, словно безжалостному вампиру, питающемуся кровью неопытных девочек, хочется попробовать на вкус ее солоноватую кожу. Он вдыхает ее запах. Мандарины и горький шоколад, который она, вероятнее всего, ела совсем недавно. От этого кружится голова. – Где у тебя болит, Изабель? – на этот раз хрипло. Голос его стал казаться более могущественнее, более властно от образовывающегося внутри возбуждения. Чонгук еле ощутимо надавливает ей на живот и вот она еще ближе к нему. Спиной чувствует его учащающееся дыхание. Попкой практически сидит на его паху. Его ладонь изучает ее. Опускается все ниже и ниже с каждым поступающим движением. Ее сердце сейчас взорвется от переизбытка ощущений, если он не остановится. И он останавливается. Вернее – она сама останавливает его, когда кладет свою руку поверх его и направляет в нужную (больную) точку – правый бок. – Месячные всегда проходят так болезненно? – он ищет ее глаза, но она прячет их за рассматриванием многомиллионного города. – Нет, – пожимает плечами, немного расслабляясь. Он гладит ее кожу большим пальцем, будучи все еще придавленным к ее животу ладонью. – Раньше такого не было. – Я не трону тебя, Изабель. Ты можешь быть спокойна по этому поводу. Чонгук обращает внимание, как она все еще пытается прикрыть свою грудь одной рукой. Глупая, глупая девчонка. Он знает твое тело наизусть. – Я знаю, – шепотом, на выдохе, опускаясь на мужскую грудь спиной. Проходит пять, а может и десять минут, как она позволяет себе положить голову на его плечо. А еще через пол часа опустить вниз руку и предстать перед ним полностью обнаженной, – ведь, как она знает, ее закрывает пена. Чонгук обнимает ее за плечи, продолжая выглаживать низ живота. Казалось бы, наступила идиллия, но… Вертящиеся на кончике языка вопросы не дают девушке покоя. Чонгук сейчас уязвим так же, как она… По крайней мере, можно на это полагаться. – Что произошло? – нарушая тишину, в которой слышны лишь умиротворенные дыхания. – С Мэри…Как она погибла? Лучшим действием на данный момент было бы обернуться и посмотреть прямо ему в глаза, чтобы прочитать все отразившиеся в них эмоции, но Бель решает все так же продолжить лежать на его груди и внимательно смотреть в белоснежный потолок. – Автомобильная авария, – спустя бесконечность разрывающих ее сердце ударов. – Саманта не справилась с управлением и вылетела на встречную полосу. Удар пришелся на мою дочь, а на бывшей жене, – с усмешкой, – практически не царапины. Произошло внутреннее кровотечение. Врачи оказались бессильны. Чонгук решает не вдаваться во все подробности и забивать лишний раз голову своими проблемами девочке, у которой и так все не шибко гладко в жизни. Из той аварии много вытекающих последствий. И много участников сие инцидента, которые до сих пор не определились с главными ролями. Алкогольное опьянение. Неисправность тормозов. Машина, не принадлежавшая Саманте. И финальная улика, которая вроде бы является завершающим звеном и должна окончательно закрыть дело, – пакетик кокаина в бардачке и пару шприцов, – так же является слишком недостоверной, чтобы сдаваться вот так просто. – Ты поддерживаешь с ней связь? – вырывая из вороха мыслей. – С Сэм? – Угу, – кивает, закусывая нижнюю губу. Ей до судорог в ногах хочется услышать отрицательный ответ. – В день смерти дочери. Видимся на кладбище. – Понятно, – тело девочки напрягается, но тут же расслабляется, когда Чон продолжает: – Сэм наркоманка и шлюха, – брезгливо и грубо. – Еще при жизни Мэри я отгородил ее от ее же матери. Она появлялась на пороге моей квартиры только для того, чтобы получить от меня как можно больше денег. Так уж вышло, что…– обреченно хмыкая, – …людям, которые меня окружали, никогда не было до меня дела. Их интересовали лишь бумажки. Грязные бумажки, которые я могу им дать и на которые они будут развлекаться. – Это не так, – Изабель поворачивает голову, дабы заглянуть ему в глаза, и соприкасается своим носом с его. Чонгук улыбается: – Ты еще слишком юна, девочка, и не понимаешь, что деньги правят этим гребаным миром. Девушка усмехается болезненно, на мгновение прикрывая глаза. Внутри нее происходит настоящий поединок, где на одной стороне стоит так называемая тайна, которую она много лет несет в себе в виде самобичевания, ненависти к собственному существованию, желанию покинуть этот бренный мир или лишиться памяти, что было бы лучшим исходом, а на другой – жажда рассказать ему. Все. О себе, своей жизни. Без утайки и без преувеличения. – Я убила свою мать, – шепотом, еле слышно, лишь шевеля губами. Но этого вполне хватает, чтобы мужчина услышал и свел брови к переносице в немом вопросе и недоумении. – Вернее…– Изабель принимает сидячую позу, убирая мужские руки со своего тела. Мышцы на девичьей спине напрягаются, а низ живота простреливает новым спазмом, отчего из груди девушки вырывается болезненный стон. – Вернее…в том, что она умерла виновата только я. И это вовсе не то, что вертелось на кончике языка. Бель решалась, думала рассказать об огромном долге, увеличивающемся день ото дня, рассказать об нависшей угрозе, о том, кто такой Майкл и о том, что он явно не оставит ее в живых, пока вдоволь не наиграется. Но собственная бесхребетность не позволила ей этого сделать. – Почему ты так говоришь? – так же шепотом, под стать девушке, проговаривает мужчина и наклоняется вперед, обхватывая острое девичье плечо рукой. – Пожалуйста, не надо, – она отрицательно качает головой, изворачиваясь от мужских прикосновений. – Мне тяжело, Чон. Каждый раз, когда ты вот так прикасаешься ко мне, я чувствую, что задыхаюсь. В голове снова и снова картинки той ночи… Слова неосознанно слетают с языка, заставляя девушку впоследствии прикусить его до болезненных ощущений. Она не хотела обижать его. Только не сейчас. Ведь он так старается. А она дрянь. Бесчувственная дрянь. – Прости…Я…Я… – Все в порядке, – кивая якобы в знак подтверждения, мужчина убирает руку и откидывается на стенку ванной, отводя взгляд на расположившиеся за окном магистрали. В комнате воцаряется тишина. Каждый думает о своем. Изабель собирается с мыслями и все еще старается решиться на продолжение разговора, а Чон, в свою очередь думает о том, что с такими темпами, девушка вряд ли подпустит к себе мужчину в ближайшем будущем. Ее затравленность пугает его. Он жаждет все изменить. Обернуть время вспять, если таковое было бы возможно, или же… Приучить ее. К мужчине. К себе. Плавно, медленно, шаг за шагом вводя ее во взрослую жизнь. В мир, где от прикосновений поджимаются пальцы на ногах, а от нежного шепота бегут мурашки по телу. В мир, в котором оргазм возвышает, одухотворяет, избавляет от проблем. Где оральный секс и взаимные ласки не кажутся и не должны казаться чем-то аморальным, противным, противоречащим всем возможным законам. В мир, где между мужчиной и женщиной есть страсть, нежность, любовь. Он жаждет окунуть ее в мир, в котором сам ни разу не был. Но готов нырнуть с разбега, прямо в пропасть неизвестности. Вместе с ней. – В нашей семье было не все гладко, – неуверенно начинает Изабель, рассматривая свои пальчики, покоящиеся на торчащих из-под воды коленях. – Сейчас мне кажется, что отец никогда не любил нас с мамой. В детстве я не понимала с чем были связаны каждодневные скандалы в нашем доме. Не замечала маминых унижений и ее слез. Вернее…Я замечала, но не могла ни с чем их связать. Девочка сглатывает вставший в горле комок слюны и часто-часто моргает, стараясь избавиться от скопившихся в уголках глаз слез. – Мама умерла в день моего рождения. Именно поэтому я никогда не ассоциирую этот день с чем-то хорошим, – усмешка. – Я играла с гелиевым шариком и не заметила, как выскочила на дорогу. Она закрыла меня собой, представляешь? – полуобернувшись, девушка смотрит на Чонгука, приподняв вопросительно бровь. Ее щеки блестят от слез. – Я…Я не знаю, насколько сильно нужно любить кого-то, чтобы самостоятельно расстаться с жизнью ради него. Это так эгоистично с ее стороны – оставить меня здесь, одну, в мучениях. – Ты не одна, – проговаривает мужчина. Чонгук не в силах сдержать внутренний порыв, – мужчина наклоняется вперед и прикасается губами к девичьему виску, намеренно игнорируя все ее слова по поводу прикосновений. – У тебя есть я.

***

я к тебе все пути заминировал и дороги,

я прошел сотни миль, чтоб не видеть твоей тоски,

но сейчас я избитый, стою на твоем пороге

я не смог без тебя.

я пропал.

впусти.

27.02.2021г. Новое сообщение от «Дамир»: Прошу, выслушай меня. Я звонил тебе более двадцати раз, но ты не берешь трубку. Если ты все же сейчас читаешь это, прошу, дай мне шанс. 1.03.2021г. Новое сообщение от «Дамир»: Изабель, я схожу с ума. Пожалуйста, ответь. 2.03.2021г. Новое сообщение от «Дамир»: Сегодня я приходил к тебе, но мне даже не дали возможности позвонить в дверной звонок. Эти два амбала на входе навевают ужас. Ты ведь не в заточении? 7.03.2021г. Новое сообщение от «Дамир»: Мне хочется верить, что ты просто сменила номер. 12.03.2021г. Новое сообщение от «Дамир»: Прошу, позволь мне все тебе объяснить. 14.03.2021г. Новое сообщение от «Дамир»: Ты мне нравишься, Изабель. Правда нравишься. И если ты думаешь, что я сдамся, то ты ошибаешься. Я не успокоюсь, пока не докажу тебе, что не причастен. «Изабель»: Прости, я была немного занята. Встретимся? – Она не будет в этом участвовать! – громкий звон соприкосновения ладони о лакированный деревянный стол эхом разлетается по просторному помещению. Чонгук дышит тяжело, надрывно, яростным взглядом прожигая своего оппонента. Мужчина отбрасывает упавшие на лоб волосы, заправляет выбившийся из-под черного пиджака галстук и, упершись руками в бока, отворачивается в сторону панорамного окна. Сердце в груди стучит словно умалишенное, желая выломать грудную клетку, в районе висков скопились еле заметные капельки пота. Чон на грани, в отличии от мирно сидящего в кожаном кресте мужчины. – У нас контракт на несколько миллионов долларов. Хочешь потерять деньги из-за какой-то девчонки? – Она не просто девчонка! – в очередной раз срываясь на крик. – И ты это знаешь. – Уймись, Чон! С какого момента ты начал ставить людей на первое место? – С того самого, как прыгнул за ней с моста, – Чонгук старается привезти дыхание в норму, рассматривая монотонно движущиеся автомобили по оживленным улицам Сеула. – Тебя никто не заставлял. – Ой, да брось, – нервно посмеиваясь, мужчина запрокидывает голову назад. – Ты не такой уж и хладнокровный, Тэ, каким хочешь казаться. Ким Тэхен делает глоток уже остывшего кофе и бросив взгляд на наручные часы, отвечает: – Я привязался к ней, не спорю. Она молода и наивна, и ей все еще требуется контроль со стороны, но…– делая многосекундную паузу, – после того, что с ней произошло, ее давно бы пора начать возвращать к жизни, а не прятать за семью замками, как это делаешь ты. – Я не прячу ее, – на выдохе. Прячет. Еще как прячет. Оберегает, скрывает, лелеет. Словно маленькое дитя, раненую зверушку, прибившуюся к его ногам. – Это ты можешь говорить кому угодно, но только не мне, – усмехается Тэхен, пристально глядя на затылок друга. – Если тебе не хватает внимания или, не знаю, чем она тебя зацепила, найди кого-нибудь. Более простую. Более доступную. Оттрахай ее до изнеможения и со здравым рассудком возвращайся к работе. – Я не хочу. Ранее напряжённый, неконтролируемый взгляд становится стеклянным. На лицо возвращается былая маска непроницаемости. Снова холоден. Снова сдержан. Снова… Снова. На тэхеновские кривляния и смех отвечает с прежним стальным стержнем в голосе: – Она не будет участвовать в фотосессии. На этом наш разговор окончен, – резко развернувшись на каблуках, стремительно направляется к столу: – Как обстоят дела с филиалом в Китае? Удалось заключить выгодные контракты? – Наш самый выгодный контракт на данный момент – это контракт с Ли Чон Соком, – жестко проговаривает Ким, поднимаясь с кресла. – И главной фигурой в ней выступает неприступная крепость яростно оберегаемая упрямым козлом. Я предупреждаю тебя, Чон, если ее не будет через две недели на фотоссесии, ты лично из своего кармана заплатишь неустойку дому Chanel в размере десяти миллионов долларов. Ким Тэхен оставляет последнее слово за собой. Забросив в карман кожаной дубленки ключи от нового Maybach, мужчина расслабленной походкой покидает кабинет генерального директора. Как только дверь за Тэхеном закрывается, Чонгук яростно сбрасывает все бумаги со стола. Вечером этого же дня, когда Чон возвращается с работы, он застает пустую квартиру без единого намека на чье-либо существование в ней, – лишь запах девичьих духов, насквозь пропитавший мебель. Сбросив тяжелое, намокшее от дождя, пальто, мужчина ненароком задумывается, – «Быть может, Тэхен прав? И ему давно пора начать возвращать ее к жизни?» Без излишней опеки и надзора. Излишней нежности и заинтересованности. «Ты поела?» «Во сколько сегодня проснулась?» «Ты без настроения, – как констатация факта. – Что-то случилось?» И так далее и тому подобное, но… Есть одно главное НО! И его, наверное, стоило бы выделить жирным, дабы лучше заострить на нем внимание… Хотя…пожалуй, оставим как есть, продолжа рассуждения… Он привык. Сам привык к этой заботе с его стороны. Прошли года, месяца, недели. Он окаменел. Стал неприступной глыбой. Бесчувственным куском льда. Она вдохнула в него жизнь. Заставила вернуться. Стать прежним. Человеком (почти). И теперь, наверное, следующий шаг за ним? Еле слышный щелчок двери отвлек от изучения биржи. Легкое копошение, ненавязчивые движения, в полуоткрытый кабинет проник тусклый кухонный свет. Шелест картонных пакетов, лязганье стеклянных стаканов и девичий силуэт, так неожиданно, появившийся перед взором. Бель переминается с ноги на ногу, неуверенно заламывая пальчики на руках, ведь ей запрещено переступать через порог его личного пространства. По какой-то странной и не понятной причине его злость вспомнилась ей именно в эту секунду: – Я…я…я купила сэндвичи, – как-то испуганно, заикаясь. Чонгук не сводит с нее взор. – Будешь? Глаза в глаза. Почему ты стала такой закомплексованной, милая? Что не дает тебе покоя? Что засело в твоей голове? – Где ты была? – спокойным тоном. – Я волновался. Он мужчина. Он не боится признаться, как ей, так и себе, в первую очередь, что места себе не находил все четыре часа одиночества в собственной квартире. – Волновался? – она краснеет (и даже в тусклом свете это заметно), отводя взгляд. – С чего бы? – С того, что я всегда волнуюсь за тебя. Чонгук поднимается, – кресло с характерным звуком откатывается к стене, – обходит стол и направляется в сторону зажатой брюнетки. – Так где ты была? – средним и указательным пальцами правой руки мужчина подцепляет девичий подбородок, заставляя Изабель смотреть ему прямо в глаза. – В кино. – В кино? – на его лице проскальзывает удивление. – С кем же? – С Дамиром. Одно имя, слетевшее с ее уст, способно за считанные секунды изменить его взгляд и внутреннее состояние, что до этого момента было абсолютно умиротворенным, не считая легкого странного предчувствия, что скоропостижно вылилось в нечто безумное. Для него, в первую очередь. – М-м-м, – только и может промычать он, оставляя девушку в покое. Чонгук выходит из кабинета, цепляя брюнетку плечом. Бель так и остается стоять в недоумении, глупо пялясь в одну точку – настольную лампу, источающую еле видимый свет. – В чем дело? – спустя пять минут оцепенения, нагнав Чона в кухне, задает вопрос Бель. – Ты ведь сам сказал дать ему шанс. – И ты решила ко мне прислушаться? – мужчина раскрывает бар в поисках бутылки чего-нибудь крепкого. – Надо же, какая правильная девочка, – с нотками сарказма. – В чем дело, Чон? Ты ревнуешь? Секунда. Две. Три. Он так и зависает с бурбоном в руке. Что она только что сказала? Р… Ре… Он что? Ревнует? А-ха-ха-ха-ха… Да ему плевать, девочка! Очнись. Выйди из своих фантазий, да избавься от розовых очков. Чтобы Чон и ревновал? Пф-ф-ф-ф…Глупее не придумать. – Мне все равно, Изабель, – собрав волю в кулак и разлетевшиеся по разным сторонам мысли, выговаривает Чон. – Ты можешь общаться с кем угодно и находиться где тебе угодно, только прошу тебя, пусть это будет так, чтобы мне не звонили и не сообщали о том, что тебя кто-то выеба… Он кусает язык, как только видит боль в ее глазах. Ублюдок. Привык ударять в самое сердце. А все потому, что она поймала его с поличным. Попала в самую суть. Он ревнует. Да, черт возьми, ревнует! И ревность эта настолько сильна, что перекрывает кислород, перерезает глотку, выкорчевывает душу, сердце распарывает на куски. Только он не признается в этом. Ни себе, ни ей, никому и никогда. Черт! Черт! Черт! Она разворачивается настолько быстро, насколько это возможно, и убегает. К себе в комнату, прячет слезы, душит всхлипы… Это больно. Мамочка, как же это больно. Физическое состояние ничто, а вот душа. Она давно на самом дне ее телесного естества. Захлебнулась, умерла и, казалось бы, давно должна была перестать чувствовать, но, видно не судьба. И это ее злой рок до конца своих дней. Изабель не удается захлопнуть за собой дверь, Чон ловит ее за руку, впечатывая в собственную грудь. – Прости, – он не дает ей вырваться, на корню прерывая всякие попытки. – Прости меня, Бель, прости. Я дурак, слышишь? – пряди ее волос прилипли к щекам. – Я дурак. Прости. Он целует ее. Нежно. В макушку, в ушки, в лоб, избавляясь от волос, скрывающих ее лицо, в скулы, в брови, собирает мокрые дорожки, стекающие по бархатистой коже, целует подбородок и, наконец, губы. Не углубляясь, он чмокает ее, застывая на месте. Секунда, – затем еще одна, – и еще одна. Кажется, они перестают дышать. Это сработало. Она успокаивается, расслабляется, обмякает в его руках. Он отстраняется ненадолго, а после чмокает ее еще. Еще. Еще. Еще. И еще. – Прости, – трется носом о ее нос и прикасается лбом к ее лбу, заглядывая в глаза. – Я не хотел. – Все в порядке, – на выдохе. Натягивает улыбку, показывая, что все именно так, как она говорит, и прикрывает глаза. – Ты, кажется, говорила о сэндвичах? – спустя n-ное количество времени тишины задает вопрос Чон. – Составишь мне компанию? – Я устала, – девушка отстраняется, на мгновение натягивая на лицо улыбку. – Как-нибудь в другой раз, хорошо? Вопрос остается без ответа. Изабель скрывается в своей комнате, и уничтожая внутри себя разъедающий ее пожар, пытается уснуть. Стрелки часов остановились на полуночи, когда Бель, переступив через собственную гордость пробралась в комнату Чонгука, где уже в его жарких объятиях окунулась в царство Морфея. Утро для девушки выдалось сумбурным. Сумбурно-сумасшедшим, если можно назвать его таковым. Громкий звонок мобильного телефона, разрезавший тишину и мрак мужской спальни, заставил девушку разлепить глаза около семи утра. Не сказав ни единого слова по поводу звонившего, Чон надел на себя первые попавшиеся брюки и покинул квартиру, уехав в неизвестном для девушки направлении. Завтрак прошел в одиночестве. Яичница с беконом и крепкий кофе были употреблены в пищу на половину. Оставшаяся половина отправилась в мусорный контейнер и в канализационный слив. Перевязав растрепавшийся на голове пучок, девушка подхватила на руки мягкий на ощупь, бархатистый плед и, взобравшись на диван в гостиной, включила телевизор. Губка Боб и Патрик сумели на мгновение избавить девушку от клокочущих мыслей в голове. За время отсутствия Чона, девушка успела подремать, скушать шоколадку, запивая ее банановым молоком (в последнее время ее любимым) и даже посмотреть первые две серии Игры престолов. Громкий стук входной двери заставил дернуться и принять на диване сидячее положение. Обхватив руками колени и прижав к ним подбородок, девушка, задержав дыхание, рассматривала взвинченного мужчину, появившегося в поле зрения. – У тебя десять минут, чтобы одеться и спуститься вниз, – сказал не глядя, бросив на кухонный стол картонный короб, в котором после девушка заметила любимые профитроли. – Буду ждать в машине на парковке. Дверь за ним так же стремительно закрылась, как и открылась. Дорога прошла в тишине. Чонгук то и дело сжимал руль, матерясь себе под нос и называя всех встречных ему водителей «безмозглыми баранами, купившими водительские права», Изабель кусала губы, отвернувшись к окну. Место, куда Чонгук привез Изабель, напугало девушку до дрожи в коленях. Склад или…нечто заброшенное, находящееся в центре города Сеул, предстал пыльным пустым помещением со свисающей с потолка клеенкой, старыми, кое-где с трещинами, окнами с деревянными рамами, краска на которых давно потрескалась, кирпичными стенами в местах с отвалившейся штукатуркой и прохладой. Девушка незаметно для самой себя обняла себя руками, съежившись. Посередине просторного помещения стояла металлическая конструкция с натянутым на нее плотным материалом темно-серого цвета и оборудование, представляющее собой свет и фотокамеры. Изабель не сразу поняла, что к чему, но скупое мужское «переодевайся» и брошенный им пакет в ее сторону развеяли все сомнения. Небесно-голубое платье струилось вдоль худощавого женского тела, нежной волной прикасаясь к коже. Девушка распустила каштановые волосы, так до сих пор и не поняв, как лучше, когда они спадают ей на плечи или, когда вовсе собраны в низкий пучок, надела босоножки и вышла к мужчине из-за металлического оборудования, которое сегодняшним днем служило дня нее всем, – фотозоной, а также ширмой для переодевания и сокрытия от посторонних глаз. Чонгук скептично осмотрел девушку. За время ее весьма короткого отсутствия, мужчина успел избавиться от пиджака, бросив его на пыльный подоконник, и закатать рукава на белоснежной рубашке, отчего его татуировки приковывали женский взгляд, контрастируя со светлой тканью. – Избавься от этого, – как-то странно проговорил мужчина, бросив короткий взгляд на женскую грудь, а после возвращая его к экрану монитора, к системному блоку которого были подсоединены специальные провода, тянущиеся к установленным камерам. Снимки, сделанные Чоном, – а именно он сегодня будет выступать в роли фотографа, – будут автоматически выгружаться на компьютер. Рассматривая свое тело и анализируя брошенные мужчиной слова, девушка так и стояла на месте, пытаясь понять от чего ей нужно избавиться. Заметив бездействие со стороны девчонки, Чонгук пояснил: – Бюстгальтер, Изабель. Сними его, он портит всю картину. Девушка насупилась, желая возмутиться, но не успела и слова произнести, как Чон, будучи абсолютно серьезным, дополнил: – Сегодня я хочу видеть твои соски. В одно мгновение ноги девушки стали ватными, а дыхание участилось. Она вдруг почувствовала, как недавно упомянутые соски, соприкасаясь к чашечкой бюстгальтера, стали неприятно ныть, требуя освобождения. Заведя руки за спину и расстегнув замочек, девушка стащила с себя ненужную, как выяснилось, вещь и показательно бросила на подоконник, к мужскому пиджаку, в который раз за последние сутки переступая через собственную гордость. – Для чего это все? – озвучила волновавший ее вопрос. – Через неделю у тебя фотосессия для Chanel, – спокойно ответил мужчина, подключая освещение. – Без сегодняшней репетиции тебе будет не просто. – Так значит это репетиция? – с ехидством в голосе, которое не укрылось от мужчины. – Угу, – только и промычал он, продолжая заниматься своими делами. – Я не смогу, – выдала девушка спустя десять минут затянувшейся тишины. Помещение располагалось на пятом этаже, но, выглянув в окно, девушке показалось, будто они находятся гораздо выше, так как здания, что располагались по соседству, казались ей какими-то крохотными. – Сможешь, – четко и бескомпромиссно. Короткое, выплюнутое мужчиной слово, словно окатило Бель ледяной водой. Оглушило, заставило задыхаться. Сможешь… Она не вещь, которой можно командовать или…для него все-таки вещь? – Ты сейчас серьезно, Чон? – оборачиваясь к мужчине. – Серьезно думаешь, что вправе решать за меня? Кажется, у ребенка прорезались зубки. – Черт возьми! – переходя на повышенный тон. – Я твоих прикосновений боюсь, а ты говоришь мне о том, что я должна приехать в фотостудию и позировать перед всеми собравшимися в ней людьми в…в чем, Чонгук? В нижнем белье, не так ли? – Помнится ты сама этого страстно желала. – Желала, – с усмешкой. – Как же…Все мои желания не учитывались, если бы тебе не было от этого выгоды. Преодолев разделяющее их расстояние, девушка подошла к Чону в плотную, и заглядывая в глаза со всем присущей ей невыносимостью, произнесла: – Может, мне еще в порно сняться? Это ведь тоже выгодно. Чонгук заиграл желваками. Он сделал шаг вперед (казалось бы, куда еще ближе) и впечатав девичье хрупкое тело в свое, грубо выплюнул: – Если нужно будет, то снимешься. Обязательно снимешься. А теперь…выбрось все эти глупости из своей дурной головы и займись работой, – сквозь зубы, взглядом указывая на металлическую конструкцию. Какое-то время они продолжали пожирать друг друга взглядами, а после девушка шикнула и резко развернувшись на каблуках, зашагала к фотозоне. Видеть Чонгука в роли фотографом было немного странно. Но нельзя ни сказать, что ему это чертовски шло: закатанные рукава рубашки, взлохмаченные волосы, камера в руках, при щелчке на кнопку которой, мышцы под кожей перекатывались, а вены все больше выпирали, заставляя снова и снова бросать на них взгляд. Изабель двигалась нерасторопно. Она казалась зажатой, закомплексованной, все время отводила взгляд в сторону, не желая сталкиваться им с мужскими черными глазами, становилась в несуразные позы, горбилась, сжималась, закусывала губу, теребила пальчиками подол голубого платья и часто и нервно дышала. Чонгук терпел. Сквозь стиснутые зубы, он то и дело просил ее расслабиться, но в скором времени терпению его пришел конец и, отложив камеру на стол, он серьезно и грозно проговорил: – Не думал, что ты такое бревно. Он выводил ее на эмоции, не замечая, как закипает сам от ее жестов, слов, мимики. – Зачем ты это делаешь? – ее губы затряслись в немой истерике. Она ведь сказала, что не сможет, зачем он издевается?! – У нас был уговор, Изабель! – шагнул ей навстречу неспешно. – Я помогаю тебе заработать денег, а после мы с тобой прощаемся к чертовой матери! Произнесенные слова эхом отозвались в его же подсознании. Он скривился неосознанно, словно резкий спазм прострелил его висок, а потом мысленно стал отгонять пульсирующие в голове фразы. Самому от себя стало тошно, потому как он знал… Знал, черт возьми, что прямо сейчас, в эту самую секунду нагло лжет ей. Потому как не отпустит. Не станет прощаться с ней. Не сможет. После всего, что пережили вместе – нет. Теперь – нет. – Неужели, ты не понимаешь, что мне нужно время? – заглядывая в глаза и сильнее сжимая в кулаке подол голубого платья. – Я не могу, мне тяжело, Чон! Тяжело! Он разочаровал ее. Прямо сейчас. Снова. Взамен того, чтобы понять, он лишь неопределенно хмыкнул, подойдя к девчонке почти вплотную. – А что тяжелого? Тебе лишь нужно улыбаться, Изабель. Улыбаться, черт возьми! Смотря вон туда…– мужчина схватил девушку за шею, не сильно сжимая, и развернул в сторону оставленной на столе камеры, указательным пальцем другой руки указывая на предмет. – Прекрати строить из себя жертву, – он наклонился, прикасаясь губами к девичьему уху, и прошептал: – Тебя трахнули, Изабель, лишили девственной плевы между ног не самым приятным способом, но на этом жизнь не кончается, не нужно останавливаться и стоять как дура на одном месте, пытаясь привлечь к себе внимание, только потому что это произошло. Вместо того, чтобы уничтожать саму себя, подумай о будущем, в котором, совсем скоро ты останешься одна. Неприязнь к самому себе усилилась в стократном размере, когда он отстранился и увидел слезы на женском лице. Боль, гнев, отчаянье, разочарование, ненависть, любовь, – весь спектр эмоций за секунду пронесся в женских глазах, но он не собирался менять свое поведение, ведь если играть, то проигрывать свою роль до конца. Если выводить ее на эмоции, то на все сразу. – Какой же ты…– задыхаясь, прошептала девушка, но так и не закончила свою мысль. Она хватала ртом воздух, ощущая себя беспомощной. Амебой, не способной хоть как-то себя защитить. – Где твое благоразумие, Чон? Почему ты так жесток со мной? Ему бы тоже хотелось знать ответ на этот вопрос. По-че-му? Почему, Чонгук? Почему ты так взбешен? Отчего завелся? Или вернее будет сказать из-за кого? Глупый мальчишка по имени Дамир не дает покоя. Вот уже целые сутки Чон не может выбросить из головы парня, с которым проводит время его девочка. Его… Черт. Черт. Черт. Просто сожители. Просто сожители. Просто сожители. Повторяй это как мантру, Чонгук. И вот увидишь, рано или поздно она всецело будет твоей. – Ох, моя маленькая Белла, – приторно сладко, с нотками фальши и сарказма в голосе, – ты по воле случая оказалась запертой в клетке с настоящим чудовищем. И ни о каком благоразумии не может быть и речи, ведь… Мужчина подцепляет лямку шелковистого небесно-голубого платья и тянет ее вниз, оголяя белоснежное девичье плечо. Изабель сглатывает противный ком, состоящий из собственной закомплексованности, но взгляда не отводит – смотрит уверенно в дьявольские чёрные, всем своим естеством говоря, что ее не сломить. По щекам догорают слезы. Они разъедают кожу. Напоминают о слабости. Слабости перед ним. И ей как никогда прежде хочется доказать обратное. Хочется казаться взрослой, умной, ответственной в его глазах, но, стоит ему лишь произнести остаток фразы, как все мысли развеиваются, разлетаясь по разным сторонам: – …только тебе решать, красавица, превратится он в принца или останется монстром до конца своих дней.