Возрождённая

Атанасия сидит в своих покоях слишком несчастная, чтобы что-то замечать. И потом, её дни проходят несказанно скучнее, чем раньше. Всё как будто вернулось в изначальную точку, когда у принцессы была только её верная няня Лили. Атанасия снова живёт в Рубиновом дворце, слуг стало меньше, некому заботиться о саде, о сладостях и прогулках на воздухе, в коридорах запустение и те же случаи обворовывания. Только вот те немногие люди, что остались служить во дворце смотрели не с пренебрежением или презрением, а с искренним сочувствием. Да, были и такие, которым плевать на всё, лишь бы нажиться и жить припеваючи; им было всё равно, что с принцессой, в головах оставались только деньги. Но Атти было откровенно плевать на них, да и на всё остальное тоже: семимильными шагами подступала хандра. Апатия тоже была недалеко и владела принцессой очень успешно, волнуя Лили всё сильнее. В прежних покоях Атанасия чувствовала себя немного неуютно, как-то скованно, непривычно. Когда-то давно она пряталась под одеялом после страшилки одной из горничных, про привидения в Рубиновом Дворце. Девушка и сейчас где-то далеко в сердце помнила эту историю, потому возвращаться было непривычно, словно прошлое засасывает, возвращает в тот момент, когда маленькая девочка, а по сути женщина в теле ребёнка, боялась визита императора, зная о его беспощадном характере, о том, как он зарезал гарем только за одну Диану. Атанасия подошла к окну и открыла его, впуская изумительный ветерок ясного дня. Глубоко вдохнула, вновь переживая в душе разлад, а в сердце кровоточивость. — Принцесса! — голос Лили разрушил безмолвие комнаты, и девушка повернулась на голос, как-то апатично посматривая, как няня раскладывает постельный комплект. Женщина выглядела немного усталой и обеспокоенной. — Лили, ты в порядке? — Принцесса словно издалека слышала свой надтреснутый голос. Откуда у неё такая тоска? — Всё хорошо, моя принцесса. Просто слуг маловато, поэтому приходится брать на себя больше работы, чем остальные. Но это всё мелочи, главное, чтобы вы были в тепле и уюте. Атанасия позволила себе слегка улыбнуться, хотя никаким весельем или счастьем тут не пахло. Амнезия Клода слишком изменила всё, буквально вернуло в то время, когда он не мог ещё полюбить кого-то кроме Дианы. И теперь император не может поверить, что у него есть дочь, и он, с ума сошёл, обожает её настолько сильно, что даже хранит детские рисунки, некоторые из которых слишком дерзки, чтобы спускать с рук художнику. Он сослал её, не может видеть, а как видит или даже разговаривает, то чувствует себя слишком плохо. Атанасия волновалась за него, но видела, что поделать ничего не может, что-то привело его к амнезии, но вот что? Клод был очень сильным и в магии разбирался лучше принцессы, а после её спасения от переизбытка маны у него магический резерв восстановился быстро, и император встал на ноги за какую-то неделю. — Принцесса, мне сейчас необходимо сбегать в поварскую. Им следует напомнить об ужине. Я скоро вернусь. Принцесса молча кивнула, наблюдая, как её верная подруга детства и няня по совместительству торопливо поправляет кровать и с поклоном, сделанным чисто автоматически, выработанными годами движениями, покидает комнату, оставляя её наедине со свежим ветерком и собственным усталым сознанием. Атанасия всё так же молча, без единого вздоха и звука, уселась на подоконник и стала всматриваться в красивый закат, такой багровый и яркий, что даже немного режет глаза. Мысли её плавно перетекли на болезненную тему. Клоду она помочь уже не сможет: в магии разбирается гораздо хуже обычного мага, да и совершенно не умеет пользоваться своими силами. Оставалось дожидаться прибытия Лукаса, который обязательно смог бы решить проблему на ура – Атанасия слишком верила в него, чтобы позволить себе усомниться в его мастерстве. Однако, когда он вернётся? Сколько ей придётся находиться в опале? И, как долго Клод будет сдерживать свой злостный порыв немедленно избавиться от появившейся проблемы? Что-то заскрипело, да так протяжно и уныло, будто призрак, что принцесса вздрогнула и обхватила себя руками, словно ища те силы, способные погрузить её в кокон и защитить от всего на свете. Раньше таким коконом был собственный отец, а конкретно – его магия... Атанасия до этого времени никогда не знала, какая магия у императора, но всегда неуловимо чувствовала её присутствие рядом с собою. Но теперь мана Клода ощущалась внутри, как нечто невообразимое, щекочущее и лёгкое. Было очень трудно описать свои ощущения после пробуждения из комы, тяжело рассказать, какая на вкус оказалась чужая магия в жилах. Атанасия снова вздрогнула, но уже от накатившихся воспоминаний былого, и решила сходить прогуляться перед ужином в тихом, продуваемом ветрами саду, лишь бы освежиться, вдохнуть как можно больше свежего воздуха и выбросить из головы яркие картины счастья. Сад блестел неожиданно смутно, словно вся его красота затаилась под тенью наступающих сумерек, чтобы утром вновь показаться во всём своём великолепии. Конечно, Атанасия видела его таким много раз, но после переезда в другой, более удобный и роскошный, дворец, где сад поражал воображение своей пышностью, изысканностью и чистотой, прежний сад, оставшийся позади в Рубиновом дворце, позабылся, истёрся со временем из глубин сердца. Именно поэтому такая смутная, незавидная, неряшливая и скорбная красота парка в лучах заходящего солнца вдруг ярко заискрилась в памяти, напоминая о прежних днях проживания в не очень удобном и кровавом месте. В какой-то мере такое запустение и неухоженность затрагивали теперь в девушке самые тонкие струны, самые уязвимые и недавно задетые отцом. Атанасия вдруг почувствовала, что сроднилась в этот чудесный миг с садом, переживала заново дни детства до встречи с императором. Приятная прохлада одиночества лишь скрасила то, что не могло вспомниться разумом, которому хватало впечатлений и знаний, чтобы что-то ещё не столь важное фиксировать в голове. Принцесса уже потеряла счёт времени, пока гуляла, заходя всё дальше и дальше, до самой лесной зоны. Наверное, прошло достаточно много времени, поскольку закат потускнел и теперь более отчётливо виднелись тени сумерек, и воспоминания в голове приобрели неожиданно другое направление. Лили наверняка уже ищет её. Возможно, некоторые слуги тоже волнуются и решат помочь главной в поисках принцессы. В голове у Атанасии становилось с каждым шагом, с каждым мгновением, с каждым темнеющим на фоне вечера деревом всё легче и легче, пока приятная пустота и тихое наслаждение прогулкой не воцарились, заняв главное место в голове. Чувства слегка притупились. Казалось, девушка ушла в себя, но в то же время она совсем ни о чём не размышляла, а только будто заглядывала в себя, не видя ничего, а только чувствуя кожей, ушами, маной всё то, что было во внешнем мире. Из-за своего в некотором роде блажённого состояния Атанасия упустила движение, мелькнувшее вдалеке. И только приблизившись, она неким шестым чувством, а также взбунтовавшейся магией, принявшейся с напором рваться наружу, почувствовала, что больше не одна, что есть кто-то живой. Принцесса встрепенулась и вперила вмиг обеспокоенный взгляд вперёд, а после едва не вскрикнула от неожиданности. Она ожидала, конечно, что её могут найти, что увидит Лили или слуг, любивших её, но никак не самого императора. А Клод стоял, прислонившись к дереву, в своём излюбленном халате и не сводил холодного, бездушного взгляда с принцессы, с каким-то садистским удовольствием наблюдая, как проступал в глазах девушки страх. — Ты довольно поздно гуляешь, — не преминул заметить мужчина, слишком пристально наблюдая, как его якобы дочь едва не споткнулась, когда рефлекторно сделала шаг назад под влиянием разлитого в воздухе тумана опасности и неукротимой мужской силы. У многих, на памяти Клода, возникала такая же реакция, стоило им встретиться с ним в тронном зале. Только вышколенные слуги, немногие, оставшиеся служить его дворцу, могли подавить инстинктное желание бежать без оглядки в его присутствии. — Что ты здесь делаешь? Твой дворец в другой стороне, — Атанасия нашла в себе силы подавить непрошенный страх и не позволила ему увлечь себя в унизительное состояние. Она гордо задрала подбородок, напоминая себе, что принцесса и не обязана вести себя как слуги, она тоже член императорской семьи, и ей никто не имеет право перечить. — Дерзишь? Не боишься, что я тебя накажу? — Клод изогнул брови, но даже так не выглядел удивлённым, как бы не хотел этого показать. У императора с детства наблюдалась безэмоциональность, с которой многие боролись, в том числе сама императрица, его мать. Но ничто не помогло, а только усугубило положение, заставляя юного принца ещё больше замыкаться в себе. Лицо кирпичом и улыбка уголками губ, вот и всё, что у него идеально получалось сделать. Хотя улыбкой трудно было назвать насмешливый оскал, её изображающий. — Ты так уверена в себе, что смеешь мне перечить? Думаешь, я не убью тебя? — в этот раз мужчина изобразил насмешку, и, пожалуй, добился в этом хорошего успеха, раз принцесса испуганно вздрогнула, округлив глаза, в которых помимо страха плескалась обречённость и неверие. Как будто девушка и знала, что он на это способен, и одновременно не верила в то, что он может так поступить с ней, со своей дочерью. — Я уже подумываю о том, каким был идиотом, раз считал тебя, такое жалкое насекомое, своей дочерью. Убить тебя было бы легче, нежели возиться, но почему я этого не сделал? До сих пор не могу понять, как так получилось. Или же ты околдовала меня, так же, как это сделала та девка, твоя никчёмная мать? Каждое его слово резало Атти ничуть не хуже кинжала, поражало в сердце циничностью и жестокостью. Это просто чудовищно – так отзываться о той, кто любила этого холодного мужчину, полюбила всем существом и даже не захотела терять ребёнка – плода их любви. Атанасия уже не сдерживала слёз. Та блаженная пустота, что ещё недавно поселилась в голове, исчезла, а заместо неё пришла буря из эмоций, раздиравшая душу и не дающая вздохнуть спокойно. Девушка постаралась не издавать ни звука, чтобы не выглядеть в глазах императора ещё более жалким человеком, но тихие всхлипы сдержать не сумела. А Клод с каменным лицом наблюдал за этой сценой, ничуть не тронутый девичьими слезами. — Ты х-хочешь уб-убить меня? П-прямо се-сейчас? — спросила принцесса, когда немного успокоилась, но подрагивающий голос заставил её немного сжаться. После слёз и всхлипов голос ни в какую не хотел восстанавливаться, и девушка боялась, что, если потянет время, то случится катастрофа. Ей стоило сначала узнать, что необходимо, пока император в настроении отвечать. — Какая же ты жалкая, — Клод слегка нахмурился, словно пытался сморщиться от услышанного, но не получилось, и он всё-таки решил ответить на вопросы девчонки: — Я пришёл вслед за тобою, чтобы наконец избавиться от тебя. Не люблю, когда остаются нерешённые проблемы. Атанасия в последний раз всхлипнула и собралась с силами, пытаясь заглушить все утробные звуки в горле, даже несмотря на всё еще льющиеся слёзы, и сжала кулаки. Раз это произошло, раз катастрофа в одном шаге от неё, ей стоило быть готовой достойно принять неизбежное. Она слишком слаба в магическом плане и даже в телепортации, чтобы всерьёз полагать, что сумеет выжить. А Клод уже собирал концентрированную магию в одной руке и вмиг направил её, сформированную в виде множества мелких молний, в сторону "дочери". Перед Атанасией выступил щит, отражая вражескую атаку. Когда молнии растаяли, так и не сразив цель, на их место заступила мощная волна, похожая по составу и виду на барьер Атти. Сколько длилось противостояние двух разных магий, девушка не могла сказать, зато видела, что борьба шла на равных, и это удивило её. Однако через некоторое время равновесие неожиданно сместилось. Барьер принцессы стал расплываться, ярко засветившись – Атанасии стало жутко больно, будто внутри её сразила молния, в груди разгорелся ад, причиняющий ужасающую боль. Глаза застила мутная пелена слёз, горло сдавило так сильно, что девушка лишь судорожно хрипела, не в силах вдохнуть. Сознание уходило в тёмную бесконечность из-за нескончаемой боли. Не было видно просвета, девушка даже не увидела, как магия Клода прорвалась и с оглушающе громким звуком ударила её в грудь, как вдалеке, сквозь вату в ушах, зазвенел чей-то звонкий крик ужаса, как император сузил глаза и вдруг раскрыл их, с недоверием воззарившись на хрупкую фигуру дочери, засиявшую всеми цветами радуги. Атанасия чувствовала лишь, как проваливается куда-то очень-очень глубоко, как сжимается, боясь пошевелиться, как пустота заселяет всю её, не давая что-либо испытывать, ни одного чувства, как оглушающе бьётся сердце от боли и шока перед тем, как остановиться, как одно сильное чувство наполняет, раздувается и затем исчезает из-за пустоты – чёрная, лютая ненависть. Перед тем, как исчезли все чувства и отключилось сознание, Атанасия твёрдо поняла: она никогда, ни за что на свете больше не полюбит Клода!