Возрождённая

Атанасия падала и падала, конца этому не было. Она не осознавала себя, не чувствовала ничего: тьма хорошо поглотила всю её без остатка, казалось, даже души не стало, как будто пустая оболочка и в ней ничего нет, кроме пустоты. Сколько так продолжалось, девушка не могла сказать, да и не смогла бы – не важно, какие были мысли, они потом смывались всё той же тьмой, и принцесса снова возвращалась к состоянию овоща. Не было никаких желаний, чувств, эмоций, сердце не билось, тело было ещё живое, хотя и в этом можно засомневаться, а вот душа как будто умерла. Только вот в какой-то момент бездна, куда падала девушка, внезапно разверзлась огромной пастью, из которой вспыхнул свет, да такой яркий, что ослепил. Этот неземной свет окружил принцессу, словно кокон, затягивая с невероятной скоростью куда-то вниз. И в этом импровизированном домике Атанасия вдруг оживилась, словно до этого была трупом, и стала сгорать, как в аду. Всё то, что своим отсутствием до этого мгновения делало её овощем, внезапно вернулось, но как-то видоизменилось: сердце снова застучало, только слишком сильно, словно ему не хватало кислорода, лёгкие работали так же, мучительно душа хозяйку, кровь стала размеренно течь по сосудам, но слишком медленно и жгучей холодной волной, из-за чего тело покрылось пупырышками и стало сильно дрожать, перед глазами появилась мутная пелена, не позволяющая многого увидеть, а глаза словно закатывались, чувства и эмоции с радостным вихрем ворвались в худое тело, возрождая душу. Тьма потихоньку покидала девушку, но неохотно и неуверенно, внутри осталась лишь часть прежней пустоты – та, которая поселилась, видимо, где-то в сердце, столь абстрактно именуемым центром души, где порождаются ощущения, а с ними и всё остальное. Атанасия действительно горела, только не от огня, а от мучительной боли, очень напоминающей приступ какого-то страшного респираторного заболевания или чего-то подобного – сказать было трудно, особенно, когда мозги перестали работать под напором мучений, а властвовали чувства. Память тоже возвращалась, только урывками, чем ещё больше разбивала и так бушующее огнём сердце – свою собственную смерть девушка плохо запомнила, но зато помнила, кто сделал такую подлянку. Клод... император... отец... мужчина... Кем он теперь ей приходился, она ещё не поняла, но знала только одно – ненависть никому не прощает ошибок. Внезапно свет растаял, кокон исчез, а боль в несколько раз усилилась, так, что оставалось только кричать, но для крика не находилось воздуха. В этот момент девушка едва не ослепла второй раз. Чувства обострились, и Атанасия поняла, что где-то висит, да ещё под моросящим дождём, а в отдалении, сквозь вату в её ушах, доносился какой-то гомон – непонятный пока, но тревожный. Принцесса забарахталась, чувствуя, что в горле и в глазах начинает сильно покалывать, а по всему телу разливается пламенной волной очень дурная боль, сигнализирующая об опасности. Такая опасность могла предвещать только одно – смерть. И девушка ещё сильнее вцепилась во что-то, тянущее её вниз и лишающее воздуха. Верёвка... Обычная, крепкая и грубая, она сильно обвивала шею и давила с такой силой, что, пока такое давление не исчезнет, зрение будет нереально вернуть. Что-то сказать или прокричать было невозможно, и Атанасия в отчаянии тут же ещё активнее зашевелилась конечностями – ноги стали искать опору и наткнулись на что-то твёрдое. Тогда девушка из последних сил толкнула это нечто, надеясь, что тем самым привлечёт внимание. Удача повернулась к ней лицом: верёвка неожиданно оборвалась, и принцесса упала на... пол? Или это была мостовая? Не теряя времени, Атанасия сбросила с шеи петлю и с облегчённым хрипом стала учащённо дышать, восполняя недостаток кислорода в лёгких. Наверное, прошло полчаса, или меньше, пока зрение стало возвращаться, а дрожь постепенно сходила на нет. — Ч-что за чёрт! — принцесса позволила себе малость грубости, как только она смогла восстановить зрение и увидеть то, что едва не заставило её вскрикнуть. Атанасия сидела на каком-то грубо сколотом помосте, а перед ней, чуть внизу, на площади стояли люди, явно горожане, которые все как один застыли с выпученными глазами. И эти взоры были обращены на неё – в немом удивлении, ужасе, восторге и благоговении. Никто не шевелился, не разговаривал, все застыли, как в каком-нибудь трансе. А когда девушка перевела взор в сторону, то всё-таки не удержалась и вскрикнула, правда, не так громко, как могло бы оказаться в такой оглушающей тишине. Клод... Император стоял в такой позе, будто только недавно под ним подорвалось сидение или нечто в этом роде. Его глаза сияли абсолютным холодом, но не равнодушием. В его взгляде читалось так много, что само по себе было удивительным, учитывая, как отец мастерски скрывал эмоции под маской бездушного тирана. "Нет, он мне больше не отец! Он монстр, он чудовище!" — девушка схватилась за что-то. Это оказался столб, на котором было повешено два человека – оба мужчины, а на третьей петле, видимо, должна была болтаться она сама. Ужас и паника запоздало вползли в душу, отравляя сознание чем-то нереально тяжёлым. Воспоминания смерти больно ужалили, отрывая всякие другие, счастливые, воспоминания об отце. Атанасия с силой сжала столб, прижалась к нему, не замечая ничего, кроме ужасающего взгляда императора. Она даже не заметила тонкую фигуру Дженит рядом с отцом. "Нет! Нет! Пожалуйста, пускай это будет сон! Почему он снова меня преследует?" — по щекам потекли солёные ручейки, слегка застилая взор, что немного облегчало страдания. Когда тишину нарушили шорохи и народ оживился, Клод с каким-то непонятным, нечитаемым, но от этого не менее страшным выражением лица двинулся в сторону неудавшейся покойницы. Дженит хотела последовать за ним, но её остановил какой-то гвардеец, загородив своей мощной грудью проход. — Не подходи! — Атти заверещала при наступлении мужчины, с затравленным взглядом наблюдая за его перемещениями и начиная снова дрожать, но уже от страха. Руки саднили от захвата столба, но отпустить его было равнозначно падению с высоты. А Клод остановился, будто задумавшись, будто мешкая – только принцесса не верила этому, прекрасно осознавая в его движениях свой смертный приговор. Не смогла умереть от удушения, значит умрёт от его меча. Сомнения в этом не вызывал его чудовищный взгляд, страшный до жути. И на дне – интерес, впрочем угасающий столь же быстро, сколь скользит клинок из ножен. И мужчина двинулся опять. Но тут, неожиданно, взбунтовался народ и загалтел на разные голоса и мотивы. Среди многих вскриков и протестов девушка сумела различить всего два слова: "Избранная!", "Благословенная". Что это могло означать, принцесса пока не ведала, сосредоточившись на грозном наступлении императора, буравя его волчьим взглядом и не менее ненавидящими глазами. Поток эмоций был стремительным, головокружительным, лишающим всякого сопротивления, ломающим и подчиняемым себе. Вот и Атанасия закружилась в вихре ненависти и страха, никак не в состоянии вынырнуть из тёмного омута бурливших в ней противоречий. Она не могла позволить ему снова убить её, не могла быть с ним на равных, но при этом страстно желающая унизить, раздавить, растоптать его! Такой накал страстей в одном только взгляде смог пронзить Клода, словно выпущенная стрела. Рука с мечом стала опускаться, нерешительность, быстро проскользнувшая в глазах, скрылась за вновь надетой маской. Атанасия не могла перестать дрожать и плакать, руки не могли отпустить столб, будто он был последним спасением девушки, не могла перестать ненавидяще смотреть на императора. У неё не было ничего, что можно было бы использовать против мужчины, даже магия словно покинула тело – никаких отголосков её принцесса так и не ощутила. Шансы нулевые. И то, что Клод внезапно остановился, когда был почти в шаге от того, чтобы занести меч и, наконец, избавиться от проблемы, не помогло ей перевести дух. Император убрал меч и с равнодушным видов отвернулся, возвращаясь на прежнее место возле трона. — В связи с чудесным явлением я прощаю эту грешницу! — мощный голос, холодный и жестокий, совсем не громовой, вмиг заставил толпу народа угомониться и почтительно поклониться повелителю, принимая его волю. Среди детишек, притихших и склоненных, мелькали восторжённые улыбки – теперь они будут рассказывать тем, кто не смог явиться на казнь или не успел увидеть со своего места о невиданном ранее чуде – возрождении мертвеца. Ведь все видели, как испустила свой последний вздох бедная старшая принцесса. Атанасия неверяще смотрела вслед уходящему правителю, который перед уходом что-то приказал Феликсу, и тот в ответ согласно склонил голову, поворачиваясь затем к ней. Слова, такие лёгкие, эфемерные, совершенно не подходившие к месту действия и ко всей сложившейся обстановке, не доходили до сознания принцессы, пока не подошёл аловолосый стражник с каким-то магом. — Принцесса, вы помилованы! — голос Феликса раздался по-особенному мягко, почти дружелюбно и чуточку сочувственно. Хотя нотки восторга и некого странного благоговения всё же проскальзывали. — Сейчас вы вернётесь в покои – маг поможет, а затем вас осмотрит лекарь. Не волнуйтесь, всё уже позади, вам нечего бояться. Маг в эту минуту двинулся к Атанасии и с заботливой лёгкостью разжал её пальцы, крепко державшие столб. А потом что-то такое прошептал, что девушке резко захотелось спать. Перед тем, как она провалилась в темноту, услышала счастливые и настороженные возгласы, крики ребятишек, активно делившихся новостью с другими, и сочувственные вздохи находившихся рядом стражников. Атанасии снилось что-то мутное, неразличимое, но тревожное и ошеломляющее. Никаких образов, только голые ощущения. И это неизвестность во сне как-то тревожила и пугала. А когда девушка с трудом разлепила глаза, прогоняя липкий сон, то чувствовала себя далеко не лучшим образом: всё тело болело, как после долгого бега, а в груди слегка покалывало от странной щекотки, голова ныла и казалась неповоротливой тяжестью на плечах. Принцесса не решилась хотя бы сесть в кровати, боясь вызвать этим движением ещё большую боль, и осталась лежать, рассматривая обстановку и прислушиваясь к звукам. Был виден только потолок с красивой люстрой, явно магического происхождения, и часть огромных окон, задёрнутых тяжёлыми шторами, предохранявшими комнату от яркого света. Больше ничего не удалось разглядеть, поскольку поворачивать голову казалось не лучшей идеей. А вот звуки явственно слышались – голоса какого-то мужчины и Феликса. Мужчины говорили тихо, но в тишине их разговор всё же можно было услышать. И, судя по всему, говорили они о ней и уже давно. Никто из них не заметил пробуждения, и Атанасия осталась незамеченной. — Мистер Эльмир, вы уверены? — голос Феликса звучал обеспокоенно. — Сэр Феликс, если бы я только мог сказать обратное, — другой голос казался очень уставшим и каким-то сочувственным. — У принцессы случилась истерика, она истощена. Всю ночь я пробовал засечь хоть что-то, но пусто – совсем ничего. Возможно, это как-то связано с тем, что она воскресла и получила тем самым благословение Богини. Поверьте, это первый случай на моей памяти и в истории. Вы сами знаете, что в нашем мире нет некромантов, как считают некоторые жители – попросту невозможно с помощью магии воскресить уже мёртвого. — Но что я скажу Его Величеству? Ему нужно знать, как всё произошло – ведь это же неслыханное дело; если каждый сможет воскрешать, воцарится хаос! — А я вам что говорю! — мистер Эльмир, видимо, при одном упоминании императора возмутился. — С этим вопросом обращайтесь к магам – я, к вашему позволению, лекарь, а не какая-то ходячая энциклопедия! Я могу только сказать, что принцессе потребуется время на восстановление. Помимо синяков на шее и затруднённого дыхания, я обнаружил полное отсутствие маны принцессы, а это дело серьёзное! Как вы знаете, я пару раз навещал девушку и знаю, какая у неё мана – до этой казни резерв был полным. — И что делать? Это что-то может означать? — звуки шагов и скрип сапог. — Конечно! Но я мало разбираюсь в свойствах маны – об этом спросите наших уважаемых магов. А вот что делать – я бы посоветовал держать принцессу в постели неделю, а там виднее будет. — Но вы же сказали – пара синяков и ухудшенное дыхание: зачем тогда постельный режим? — шорохи исчезли, словно мужчина остановился в недоумении. — Сэр... Эх... — лекарь, видимо, не надеялся на понимание собеседника и всё-таки покачал головой, удивляясь тому, как порой личный телохранитель повелителя бывает недогадлив. — Понимаете, удушение – это не просто вам развлечение, ведь могла пострадать шея. К счастью, никакого перелома, только растяжение. И потом, у принцессы была истерика, но не такая, сэр Феликс, какая бывает у дам в состоянии аффекта, а бессознательная и магическая, и это в сто крат опаснее обычной! Я уже не говорю о том, что мана исчезла, словно в одно мгновение! Возможно, это дар Богине – я не уверен. Пускай в этом разбираются маги. — Хорошо, я доложу обо всём императору – он решит, что делать дальше. Магов мы обязательно вызовем. — Вот это другое дело, я буду два раза в день навещать пациентку и сообщу, если появятся изменения. А пока передайте этот рецепт мисс Оливии – она приготовит лекарство, — послышался шорох бумаги и отдаляющиеся шаги. Атанасия быстро закрыла глаза, притворяясь спящей. — Подождите! — Да? — лекарь остановился, но было слышно, как он мнётся у порога. — Принцесса Дженит хочет проведать свою сестру – когда это возможно? — Хм, лучше будет, если пока принцесса Атанасия побудет в покое – лишние волнения сейчас не нужны, — на этих словах девушка слегка повела головой, полностью соглашаясь, но не подавая голоса. Мистер Эльмир уже начинал ей нравиться – Дженит видеть совершенно не хотелось, даже если в другом мире она была той, с кем Атти могла расслабиться и дружить. — Не могу точно сказать, когда принцесса сможет увидеться с сестрой. Пускай маги разберутся с магическими последствиями в теле принцессы, а там они уже скажут, через какое время возможны посещения. Но я бы советовал до этого не подпускать ни императора, ни принцессу Дженит к больной. Феликс, видимо, растерялся. На какой ответ он надеялся и так ясно, а вот то, что даже правителю лучше не видеться с дочерью, удивило его. — Н-но как же? Ведь мы с вами тут, и ничего страшного не случилось?! — Эх... — снова тяжёлый вздох, словно мужчина разговаривает с неразумным мальчиком. — Сэр Феликс, мы не члены императорской семьи и не владеем их магией, к тому же, как я уже говорил, я плохо разбираюсь в мане. Только маги смогут точнее сказать, не приведёт ли в резонанс столкновение маны правителя и слепка души без маны, но одной крови. Дальше наступило молчание, и лекарь ушёл вместе с рыцарем. Покои оказались пустыми. Атанасия открыла глаза и задвигалась в поисках более удобного положения, стараясь не тревожить больную шею. Услышанное привело её в замешательство. После того, как она увидела Клода там, возле трона, смотрящего на неё с этим его ужасным взглядом, из головы будто вылетели какие-либо разумные мысли, но теперь... Она воскресла! Надо же, это звучит так мерзко, хотя ей и надо вроде радоваться, что вообще оказалась жива, а не где-нибудь в чёрной пустоте, растворённая в ней как чужеродная частица бытия. И всё-таки это было невероятно! Она ведь уже висела в петле – только сейчас Атанасия это поняла, и уже была мертва. Чудо, что человек, стоявший рядом с виселицей, успел вовремя среагировать, и девушка не умерла во второй раз. Стоило подумать обо всём. Виселица, народ на площади, Клод, бездушно, наблюдающий за казнью и Дженит, стоящая рядом с ним и бледная, словно смерть – всё это Атанасии было знакомо, она уже когда-то видела такое описание и картину, нарисованную одним фанатом. Неужели, роман "Прекрасная принцесса"? Абсурдно, нереально, смешно – слёзы истерики подступили, а вместе с ними из горла вырвался хрип, который нисколько не был похож на неконтролируемый хохот, завладевший в эту минуту девушкой. Руки ослабли от странного смеха, голова заныла сильнее, но при этом мысли были, на удивление, ясными и чёткими. В груди зашевелился какой-то комок. Из одной опалы в другую – это просто ирония судьбы. Воспринять потерю маны было и то легче, чем очередное попаданство. То, что она после всего ещё жива и, кажется, получила благословение Богини, ещё ничего не значит – Клод никогда не оставляет нерешёнными свои проблемы. Хах, так похоже на ситуацию в прошлом. Только тогда отец ничего не помнил. — Он тебе не отец больше! — стало трудно говорить, в груди уже жгло, а хохот, точнее хрипы, мешал говорить. — Забудь. Забудь... Забудь! Он убил меня! Чёртов Клод! Тиран! Бездушный чурбан! Было очень плохо, истерика уже вошла в раж. Грудь, должно быть, пылала огнём. И тут Атанасия ещё кое-что вспомнила... В той, другой, жизни у неё по крайней мере оставалась Лили и некоторые слуги, полюбившие её от всего сердца. А тут – Лили нет... Нет... Она и забыла, что её верную няню тоже казнили, только ещё раньше оригинальной Атанасии. Лили нет... Никого нет... Она осталась одна... Наедине с этим ужасным монстром... А ведь когда-то она любила его, когда-то смогла зацепить его и счастливо прожить с ним десять лет – он ведь и правителем был хорошим: народ не жаловался; да, бывал жесток, но не совсем несправедливо. Ха-ха, а зачем она это вспоминает, ведь Клод даже с чувствами других не считался, а с нею уж тем более? Слёзы всё, не останавливаясь, потоком стекали по щекам и терялись в складках ночной рубашки. Голова гудела, как стая пчёл, в ушах противный звон, руки затряслись, а голос всё хрипел да хрипел. Слова давались тяжело, но всё-таки они произносились. В груди уже немилосердно жгло. — Да будь ты проклят, КЛОД!!! — крик сорвался с губ и поражал тем, что в одном только имени звучало столько ненависти. И тут же голос сорвался, в воздухе уже ощутимо от чего-то завибрировало, а комок в груди словно взорвался – Атанасия начала терять сознание. Принцесса слышала, как в комнату ворвались какие-то мужчины в балахонах, по крайней мере одежда издавала звуки волокиты, а вот после её застигла темнота, и она не сразу поняла, что последние слова были: — Быстро! Ставьте барьер! Разрыв маны второй степени...