Приручение лисицы

В доме Франка всегда царит особая атмосфера. Она сгущается как хорошие сливки перед тем как поставить часы на стол и течёт, подобно воде, когда часы отправляются в ящик. Там царит слегка чокнутая хозяйка-судьба. Лёгкая, немного инфантильная, прямодушная фантазëрка и Максу кажется, что она обязательно рыжая, как иначе? Хотя, наверное, большую часть времени она всё-таки шатенка, бегающая под пëстрым дождëм, голыми ногами по лужам, голыми плечами под контрастные струи. Но как и у всякой женщины, у неё множество масок, которыми она играет, словно колодой карт. И иногда она надевает свою любимую, становится рыжей оторвой с острым носиком, обожающей чёрную фетровую шляпу и ментоловую жвачку с вишней. И вот тогда вертит своими марионетками как хочет её бунтарское сердце. И кажется как только она увидела Джуффина, переступающего порог Кофейной гущи, ей очень захотелось побыть рыжей. — Сэр Макс, если ты не бросишься мне на шею, вот прямо сейчас, ты просто лопнешь. Я же вижу, что тебе хочется. И мне, между прочим, тоже. Но сейчас твой ход. «Да, пожалуй» Макс пересекает разделяющее их расстояние и последнее движение будто в замедленной съёмке. Только Макс не сколько смотрит, сколько ощущает. Запах кеттарийца густой и тяжëлый, буквально кружащийся вокруг него плотным кольцом. И от него идёт такой жар, пропитанный этим ароматом… И шея всё такая же сильная, только плечи до боли напряжëнные, когда Макс, не поднимая глаз, скользит по ним ладонями, чтобы в конце концов сцепить руки, скрестив запястья позади. Всё так же, не встречаясь глазами, Макс утыкается лбом в чужое плечо. У Джуффина очень сильные руки, но сейчас, когда он поднимается ими от поясницы до талии, чтобы порывисто сжать в объятиях, Макс буквально кожей чувствует эту силу, настоящий тайфун. Наверняка со стороны это выглядит очень интимно, даже с толикой эротики, это порывистое объятие, мощное и полное душевной муки, и всем присутствующим становится неловко. Но думать сейчас о присутствующих невыносимо сложно, так что он и не думает. Есть только жар чужого тела, крепкое кольцо рук, в котором, впервые за три года, он чувствует себя в безопасности. Будто весь остальной мир больше не угрожает раздавить его и если не отходить от этого человека, то он будто бы и не видим. История о Лаздее Махикале действительно интересна, по крайней мере все за столом слушают, явно увлечëнные событиями минувших лет. А Макс всё смотрит на Джуффина, поверхностно вслушиваясь в его рассказ. Гажин, Шурф, Тайный сыск, бывший ученик, ныне главный Королевский Знахарь, в прошлом работник упомянутого Сыска, Абилат Парас… Всё это очень интересно, но Макс не может оторвать от Джуффина глаз, жадно впитывая детали. Пусть не настоящего Джуффина, а лишь маску Почтеннейшего Начальника, но это уже чертовски много. Просто невероятно много, если честно. Он и не надеялся снова увидеть его, но он здесь. Так близко. И так далеко. Франк убирает часы в ящик стола, Триша ставит перед ними ещё одну порцию кофе, кардамон, чëрная карамель и лунное молоко просто невероятно по своему вкусу, нереальное сочетание. Но даже такой божественный напиток пролетает через горло в желудок почти незаметно, лишь остаётся на языке множественным послевкусием. Он продолжает чувствовать кофейный вкус на языке когда поднимается в свою комнату, одну из нескольких, расположенных над трактиром. Франк выделил ему не самую большую, а ту, что ему по душе, по вкусу. В комнате невероятно свежо, почти холодно, Макс постоянно держит окна открытыми, только шторы не открывает и комната почти всегда в янтарном полумраке, из-за цвета ткани. Но так гораздо лучше. Макс лежит на спине, разглядывая расписаный под бушующее море потолок. Триша расстаралась, когда он принёс ей книгу с множеством картинок, маленькие копии произведений искусства мира Паука. Видно, Айвазовский пришёлся ей по душе. Он лежит и думает. Вспоминает. Под желудком неприятно ноет, но он не голоден. Это чувство не от недостатка еды. Это иной голод. Тоска. По безопасности, по добродушному, ехидному голосу, теплу чужого тела, по фантомному току, прошибающему спину от переизбытка эмоций. Да чего уж врать. И по восхищению тоже. Он долгие годы жил, почти ежесекундно приходя в чувство эйфории и восторга от одного только вида Джуффина Халли. А затем три года просидел почти что на голодном пайке, терзаемый противоестественным чувством обиды и одиночества. У него не было причин держать эту самую обиду, но ничего поделать он с собой не мог. Некоторые вещи неподвластны даже Вершителю. Подумать только, Вершитель, что не в состоянии сладить с собственными чувствами. Мëнину расскажешь — засмеëт ведь. Но Максу плевать и на свою неспособность управлять своей головой и на Мëнина и на весь остальной мир, пожалуй. Значение имеет только мужчина, что сейчас сидит за столом внизу и пьёт кофе. И ведь не любитель этого напитка, просто ему, наверное, тоже нужно подумать. Макс принимает ванную, простую, обычную ванную, не бассейн пятый по счету в подвале уже почти забытого дома, а самую настоящую ванную. Вода настолько горячая, что жжëт ему кожу, но это сущая ерунда, не имеющая сейчас ровно никакого значения. На это ему тоже наплевать. Макс сушит полотенцем волосы, что едва доходят до плеч, затем также равнодушно шепчет под нос заклинание, не желая мочить подушку мокрой головой. Растирает распареную кожу другим, уже большим, полотенцем, надевает скабу на голое тело, выбирает не глядя, потом смотрит в зеркало. Надо же — чëрная. Прямо таки как его тоска. Лоохи не надевает, а ремешок на скабе не застëгивает, просто перекидывает длинный край через плечо. Спина снова на кровати, глаза окидывают убранство маленькой комнаты; тёмные стены, деревянный пол, потолочные балки, Триша наверняка когда-то на них сидела, высокий шкаф на гнутых ножках, прямо как и у кровати под ним, маленький столик у изголовья, на нём книга в серой, кожаной обложке и маленький папоротник, за ночь расцвëл, стоит теперь — синий. Больше в комнате ничего нет. Разве что над кроватью плавает пара газовых шаров, вместо люстры или худого светильника на шатком стержне. Зато куча каких-то картин по стенам, несколько пустых рамок, куча всякой барахольной дребедени. На шкафу, например, стоит ваза со столетними конфетами, никому не нужными, но очень ценными. Макс закрывает глаза. Возможно, ему стоит отдохнуть. За окном уже ночь кромешная, мир устал и он устал. Неудивительный парадокс. Парень поднимается на ноги, ощущая босыми ступнями прохладу дерева, подходит к шкафу и смотрит в зеркало. Но то, кажется, не в настроении. Отражение заводит сине-фиолетовым туманом. Макс вздыхает и садится на подоконник, прячаясь за шторами. А затем слышит как едва ощутимо колеблется воздух. Дверь открылась. Ну конечно. Он ведь этого и ждал. И сам не понимает как так вышло, что он этого не понял, вот пока не случилось. Дверь закрыли с тихим щелчком. Шаги у Джуффина мягкие, лисьи, бесшумные. Но Макс очень давно научился слышать его появления чуть ли не за пол часа. Они жили под одной крышей, спали в одной постели, делили еду из одной тарелки. Хочешь не хочешь, а научишься слушать. И слушаться. Джуффин отодвигает шторы с оглушающим, для такой тишины, шелестом. Макс отрывается от окна и наконец-то, впервые за весь вечер, поднимает взгляд, встречаясь с сумеречными, льдистыми глазами. И в груди болезненно заныло, боль перебралась в горло, сдавив его ноющим спазмом, голову обхватило зудящее беспокойство, но стоило горячей ладони лечь на его колено под тонкой тканью, как эта тревога тут же исчезла. Кажется, от их взгляда, в воздухе заискрило. Они одновременно сглотнули. Джуффин облизнул губы, поглаживая острое колено парня. — Не могу, — Макс не успевает спросить что именно он не может, как Джуффин сгребает его в сильные руки, прижимая к себе. И крышу сносит окончательно. Вершитель сжимает талию бывшего начальника, цепляясь пальцами в ткань лоохи. Как утопающий, как человек на краю гибели, нашедший своё спасение, но ещё не верящий в это чудо. Чиффа целует его обнажённой плечо, поднимается поцелуями вверх по шее, до самого ушка, прикусывает мочку, затем втягивает её в рот и посасывает, посылает волну мурашек к лопатке, поглаживая ладонями вдоль выгибающейся спины. Халли отрывается от уха, спускается к плечу и снова целует, утыкается в него лбом. — Всё такой же чувствительный, — мужчина прижимается губами к нежной коже, вдыхает аромат пены для ванны, вишня. Макс поворачивает голову и прихватывает кожу на шее губами, затем засасывает участок в рот, дразнит языком и наслаждается тем, как сжимается ладонь на его колене и как едва заметно сбивается дыхание Кеттарийца. Молчит. Джуффина это нервирует. — Родной, не молчи пожалуйста. Скажи хоть что-нибудь. Ударь меня если хочешь, накричи, скажи, что ненавидишь, только не молчание. Я не слушал твоего голоса так долго, не наказывай меня ещё больше, чем я сам себя наказал. — Я не ненавижу тебя. Не говори глупости, — Макс смотрит ему в глаза. Так тоскливо, безучастно, столько меланхолии он ещё не видел. И не имеет никакого значения, что глаза переменчивы, для Джуффина он открытая книга, ходячее откровение, его творение. И как же он скучал. — Как я могу тебя ненавидеть? Это невозможно. Я зависим от тебя, ты создал меня, я часть тебя. Как я могу тебя ненавидеть, если я закрываю глаза и вижу тебя, если я ложусь в постель и мне холодно без тебя, если я думал о тебе все три года, старался злиться, но кроме миража из обиды и тоски ничего не смог почувствовать? Ты создал меня, исключив во мне функцию ненависти к тебе. Идеальное создание, преданное творцу, — больная улыбка растягивает губы, в глазах не пустота. Боль. Кромешная и убивающая изнутри. Джуффин упирает лбом ему в висок и закрывает глаза, подавляет в себе желание закричать от этой безысходности. — Всё что между нами было, абсолютно всё, было из любви к тебе. Не потому что ты моё творение, потому что я люблю тебя. — Потому что ты меня создал, — Макс обвивает руками его шею. — Ты прав. Нас тянет друг к другу по этой причине, но это не значит, что я не могу любить тебя по-настоящему. Это не значит что мы не можем. Макс смотрит напряжённо, не даёт себе поверить в сказанное и Джуффин целует его в кончик носа, сглатывая. — Сколько времени мы провели вместе, Макс? Очень много. Я не хочу потерять тебя. Ни сейчас, никогда прежде и никогда в будущем. — Я могу тебе доверять? — вопрос звучит так по-детски наивно и глупо. Макс знает это. Но ему нужна почва под ногами. Очень нужна. Особенно сейчас, когда этой самой почвы под его ногами нет и в помине. Джуффин поворачивает его к себе лицом, заставляя свесить ноги с подоконника и устраивается между ними, разведя его колени в стороны. Кеттариец поднимает руку и гладит его щëку, нежно поглаживая скулу. Затем обнимает худые, узкие плечи и прижимает к себе. Сильно, крепко, почти до боли. — Конечно, Макс. Конечно можешь, — Джуффин чувствует, что сейчас решается нечто важное в их отношениях. Макс доверчиво прижимается и Халли чувствует как тело под его руками немного расслабляется. — Никаких секретов? — Никаких, — Джуффин кивает, ослабляя железную хватку. — Обещаю. Больше никаких тайн, секретов и манипуляций. — Наконец-то, — выдыхает Макс, поднимая лицо и с силой притягивая Кеттарийца к себе за шею. Поцелуй глубокий, влажный и голодный. По-настоящему голодный. Джуффин рывком прижимает к себе Макса за бëдра, впивается в губы, продолжает удерживать словно железной рукой за поясницу, второй поднимаясь по спине и властно обхватывая затылок ладонью. Вершитель пропускает чужой язык в свой рот, просяще стонет и безошибочно находит булавку на шимарском лоохи, расстëгивая её одной рукой. Джуффин перемещает руку с затылка на шею, а затем прихватывает нижнюю челюсть, вынуждая приоткрыть рот. Чиффа кажется ещё более горячим сейчас, чем когда они обнялись внизу. Он буквально горит и это заводит. Грешные Магистры, как же это заводит. Кеттариец распаляется, посасывает его язык, не даëт закрыть рот. Макс чувствует как его сдëргивают с подоконника и босые ноги касаются пола, всего на мгновение. Халли спускается вниз, подхватывает его под колени и поднимает над полом, впивается в шею грубым поцелуем, оставляет на бледной коже засос. Макс кусает губы, начинает мычать от удовольствия и вдруг его голова кружится. Лопатки прижимаются к мягкому одеялу, Джуффин опустил его на кровать. Макс тянет его на себя, спешит продолжить поцелуй. Потому что он невыносимо болит без его прикосновений, всем своим существом. Чиффа нависает над ним, заводит руки над головой, вдавливает запястья в кровать и властно целует. Макс скулит, ощущая как нарастает возбуждение в паху, а ведь на нём нет белья. Головка свободно трëтся о тонкую, гладкую ткань скабы, невыносимо мало и очень приятно. Он снова чувствует себя в клетке чужих рук, под чужой властью. Ему так этого не хватало. Серебристая чёлка щекочет шею, когда мужчина спускается вниз, убирая со своего пути мешающую ткань. Макс рефлекторно разводит колени шире и скулит, Джуффин целует живот, рукой лаская его между ног. Член от напряжёния ноет, кожа будто бы вся горит, её покалывает как от иголок, а дыхание сбивается. Три года. Три чëртовых года, вурдалаков Мëнину под одеяло. Это слишком. — Как я скучал по тебе, малыш. Ты так вкусно пахнешь, — Чиффа громко дышит, втягивает аромат кожи на груди, животе, а затем утыкается в пах и разве что не урчит от удовольствия. — Безумно вкусно. Макс немного краснеет, такое забытое чувство стыдливости. Кеттариец хищно улыбается. На секунду он останавливается, затем слышится шорох и стук. Макс поднимает голову. На столике стоят часы Франка. Халли переворачивает их, хлопает в ладони, шары над кроватью загораются бордовым светом, а белый наоборот угасает, так интимно, и возвращается в постель. Льдистые глаза с красной дымкой смотрят куда-то очень глубоко в душу. — Хочу трахать тебя не глядя на время. Макс издаёт какой-то сдавленный писк, закусывает губу. Джуффин целует его в шею, посасывает кожу, избавляет от скабы и в комнате слышен тихий стук. Колени опустились на пол. Вершитель приподнимается на локтях, пока Кеттариец целует внутреннюю часть бёдер, лижет, дует на мокрые дорожки и в конце концов опускается ниже и длинный, юркий язык скользит в ложбинку между ягодицами. — Оох, — Макс стонет от влажного тепла. Джуффин лижет широко, облизывается и с довольной улыбкой целует под яичками, наслаждаясь произведённым эффектом. — Такой хороший мальчик. Ляжешь для меня на животик, солнышко? — голос у Чиффы ласковый, медовый, Макс кивает и переворачивается, потираясь щекой об одеяло. А затем Джуффин рывком ставит его на колени и плюёт между ягодиц, разводя половинки в стороны. Макс задушенно стонет, краснея от смущения. Поза очень открытая, буквально как на ладони, но Джуффин ещё шире разводит его ноги и возвращает язык на прежнее место, обнимая бëдра ладонями. Макс чувствует себя распятым, открытым, ягодицы мокрые от слюны, он роняет голову на сгиб локтя и прогибается в спине, отчего задница выставляется сильнее. Джуффин посасывает анус, целует, кончик языка дразнит чувствительный вход. Макс ощущает как низ живота сводит от желания, он скулит, комкает одеяло под собой, мычит, кусает губы от нарастающего возбуждения. Стоило ли в детстве ругаться с родителями, пусть и ненастоящими, из-за контроля, чтобы потом, в тридцатник с хвостиком, слушаться взрослого дядю, да ещё и с таким удовольствием? Чиффа явно заражается его настроением, скорее всего он ласкает себя сейчас, потому что к языку добавилась лёгкая вибрация, какая бывает от стонов. Макс всхлипывает, ещё сильнее выгибаясь в пояснице, он абсолютно не может контролировать себя от накаляющегося, горячего возбуждения. Он так долго ждал, почти перестал надеяться и вот они здесь. Джуффин рядом и он готов захлебнуться в собственных стонах. Халли возвращает вторую руку на бедро Макса, пальцы гладят влажную от пота кожу, а затем ладонь перемещается выше и обхватывает твëрдый член, набирая размеренный, спокойный ритм. Приятная, больше дразнящая, чем настоящая, ласка. Макс чувствует себя в ловушке. Сладкая пытка языком, от которой поджимаются пальцы на ногах, от которой не контролируешь слова и просишь, просишь и просишь. Джуффин поднимается поцелуями вверх к пояснице. Под губами светлый пушок, покрывающий такое желанное, прекрасное тело, а кожа так приятно пахнет вишнëвой пеной… — Мой хороший, такой нетерпеливый, сладкий, мокрый. Подожди секунду. Джуффин достаёт из кармана лоохи, который затем же скидывает на пол, бутылочку с зачарованным маслом. Макс хочет встать, но его укладывают обратно. Вершитель снова краснеет. Какая же открытая поза. Густая смазка прохладой льётся между ягодиц, а затем в него проникает первый палец и Макс громко стонет, подаваясь назад, чтобы насадиться поглубже. Бёдра у него мелко дрожат, анус слегка пульсирует вокруг пальца, излишки смазки стекают по ногам. Кеттариец довольно улыбается. Сердце стучит у него буквально в горле, он не может налюбоваться на это совершенное существо. На идеальный прогиб в спине, худые ноги, узкие бëдра, острые лопатки и влажный беспорядок между ягодицами, остальнный им самим. Макс совершенен от и до. Он его самая потаëнная фантазия, решившая воплотиться в жизнь. При одной мысли о гибкой спине в его руках, о его сладких стонах, нежной, почти женской, шее у Чиффы конкретно чердак срывает, но есть и другие вещи, от которых его ведёт, абсолютно не связанные с сексом. Чтобы не потерять нужный настрой, мужчина чуть мотает головой и с хитрой улыбкой целует поясницу. — Послушный, сладкий, хороший мальчик, умница, — голос бархатистый и глубокий, Макса снова трясëт, потому что этот голос доводит его до иступления. Джуффин массирует простату, добавляет второй палец и наслаждается громким, скулящим стоном. — Ммм, будь хорошим мальчиком, не сдерживайся. Мне так нравятся твои стоны, — мужчина меняет угол проникновения и мелкими толчками ласкает простату. В голове у Макса так пусто, что почти звенит. Осталось только удовольствие, только желание подчиниться, раздвинуть ноги и дать взять себя. Принадлежать, слушаться и быть любимым. Делать то, что говорят и не нести никакой чертовой ответственности. — Аах, — вышло просто ужасно громко и они наверняка разбудят весь дом, только если Джуффин немного не поколдовал, иначе Макс завтра перед Тришей от стыда сгорит. Меламори за годы своего существования с ним и Джуффином и не такое переживала, а Франк просто не обращает внимания на такие низменные вещи, говорит «дело хозяйское». Ну может ещё подколет, да забудет. А вот перед девочкой точно стыдно будет. Потому что стонет он конечно громко, но и просит не более тихо. — Пожалуйста, пожалуйста, трахни меня. Джуф, пожалуйста. Я так соскучился, хочу. Всего хочу. Тебя хочу. Ну пожалуйста-а-а, — на последней фразе он позорно срывается на покорный скулëж. И он действительно покорный, он будет слушаться, будет подчиняться, только бы Джуффин был рядом, лишь бы не отпускал и не оставлял больше. Ему нравится быть послушным мальчиком в постели, нравится быть под ним и чувствовать эту защиту, эти почти что каменные стены вокруг себя, в его руках хорошо, тепло и спокойно, ни о чём ни нужно волноваться. Но ещё он готов быть послушным буквально во всём, если такую цену хочет рыжая, легкомысленная судьба за его счастье. А он чувствует её, еë мысли и желания. Она хочет чтобы он подчинялся? Чтож, это не высокая цена. Не после всего, что он пережил. Он готов, лишь бы снова не остаться сходить с ума в клетке из собственной головы. Джуффин переворачивает его на спину, нависает сверху и в его глазах столько эмоций, что Макс понимает — он слышал. Всё слышал. Каждую его жалкую, трусливую мысль. Он ведь чертовски громко думает и постоянно об этом забывает. Чиффа смотрит сначала на него, затем на часы на прикроватном столике из дождевого стекла и снова на него. Эти холодные глаза гипнотизируют, невозможно оторваться. И Макс снова послушен, не разрывая этот контакт и замолкая. — Знаешь, эта вещица способна обмануть судьбу. Так что сейчас она нас не видит и не слышит. Мы по-настоящему остались одни. Невероятное чувство тишины, ты чувствуешь? Вершитель сглатывает, кивает. Он чувствует судьбу и её желания, но не здесь, а впринципе, в Мировом масштабе. Прислушивается. Они действительно одни. Как часто люди могут быть настолько отрезаны от мира, как часто им дают побыть в подобии такого одиночества? Невероятно приятное ощущение. Нужно сделать копию этой хреновины, совершенно необходимая в хозяйстве вещь. — Ты такой красивый Макс. Такой невероятный. Моя самая прекрасная, смелая фантазия. Спасибо тебе, — Джуффин говорит тихо, глядя прямо ему в глаза, не моргая и не бегая зрачками, как большинство людей. Он смотрит точно в цель, в самую душу и обращается будто тоже к ней. Макс понимается, что у него сел голос, когда спрашивает: — За что ты… За что ты благодаришь меня? Джуффин опирается на одну руку, второй гладит его щëку, грустно улыбаясь одним лишь уголком рта. — За то что ты есть. За то, что я всё ещё могу целовать тебя. И за все твои восхищённые взгляды, объятия… И за то что ты выбрал именно меня, — заканчивает он уже без улыбки и наклоняется, чтобы поцеловать его снова, позволить зарыться пальцами в собственные короткие волосы, позволить второй рукой впиться до боли в плечо. Слишком много эмоций. Ещё никогда между ними не было ничего настолько откровенного. Это действительно начало чего-то нового. — Я всегда буду выбирать тебя. Творение не может жить без своего создателя. Мы ведь как магниты, да? — они сталкиваются лбами, Чиффа сглатывает и едва заметно кивает. — Совершенно верно, Макс. Они снова целуются, но на этот раз поцелуй особенный. Они перешагнули какую-то очень важную грань, разделяющую разные миры в их отношениях и теперь они в какой-то новой для них обоих плоскости. Джуффин хитро улыбается и Макс вдруг улыбается тоже. Он знает эту хитринку в глазах. Он точно её знает. Вершитель кивает, закусывает от предвкушения нижнюю губу, прослеживает как Кеттариец садится на колени на постели, затем встаёт на пол и только слышит щелчок пальцев, а уже чувствует начало. Его резко поднимает к Джуффину лицом к лицу, руки плотно опоясывает плотная, мягкая кожа, слышится тихий звон металлической застëжки, запястья теперь за спиной, скованные толстыми наручниками, скорее всего из сочетания коричневой и бежевой кожи, а затем на глазах сама собой появляется полоска ткани из нежного шëлка и весь окружающий мир перестаёт для него существовать. Он может только чувствовать, осязать и слышать, отсутствующее зрение обострило все остальные чувства. Поэтому, когда Кеттариец касается его шеи, нежно и правильно обхватывая ладонью горло, Макс вздрагивает и издаёт короткий, скулящий выдох, переминаясь с ноги на ногу. Лёгкий толчок ладонью между ключиц и он падает на постель. Голова не ударяется об матрас лишь потому что магия эту самую голову изолирует от удара, в отличии от всего остального тела. Он располагается на боку и вдруг неожиданно, в первую очередь для самого себя, хихикает и потирается щекой о кровать, пока губы расползаются в глупой улыбке. Он не видит Чиффу, но готов биться об заклад на сто корон, что он сейчас тоже улыбается. Ладонь Кеттарийца оказывается в его волосах, матрас прогибается от веса второго тела на себе. Джуффин гладит пальцами затылок, массирует кожу короткими ногтями, ведёт ими вниз, к загривку, царапая уже чуть сильнее, затем ведёт белыми полосами до поясницы. Наклоняется, играет с соском кончиком языка, затем втягивает чувствительную горошинку в рот, вытягивая сладостный, томный, едва различимый выдох из обездвиженного тела. — Такой сладкий, послушный мальчик. Тихий и покорный. Всё для меня сделаешь? М? — мычит Джуффин, покрывает рëбра поцелуями, восхищается как бледная кожа идёт мурашками, а ноги дëргаются в судороге. Макс выгибается в спине, насколько позволяют наручники, застёжка звякает, Вершитель кусает губы слегка постанывая. Пальцы Кеттарийца скользят внутрь, массируют простату. Макс ведёт бëдрами, стараясь насадиться поглубже, трëтся лицом о кровать и жалобно скулит, восхищая Джуффина. — Ммм, да. Пожалуйста, пожалуйста. — Пожалуйста? Чего ты хочешь, малыш? Мне взять тебя? Хочешь член внутри? Хочешь чтобы я трахнул тебя пока ты даже двигаться не можешь? — спрашивает, сползая поцелуями к бедру, а затем наверх, по рëбрам, плечу и к шее. Губы ласкают хрящик, Чиффа прикусывает изгиб уха и Макс дëргается, шипит и стонет. — Да, да, да, хочу. Пожалуйста. Хочу слушаться, хочу быть твоим, хочу чтобы ты трахнул меня. Джуф, пожалуйста, — Макс мечется, насколько может, дышит громко и тяжело и в конце концов почти кричит, когда Джуффин кусает его за шею, вынимая пальцы. Кеттариец поднимается на ноги, с горячим обожанием смотрит как влажная дырочка пульсирует после недавних фрикций и, глядя на всхлипывающего Макса, едва сдерживаясь чтобы не шлëпнуть его по ягодице, выливает масло на член, обильно покрывая его ароматной субстанцией. Нос щекочет тонкий запах клубники. Макс едва не дрожит от напряжения, когда головка члена скользит между его ягодиц, задевая вход и не надавливая. Вершитель срывается. — Джуф… Ох! — имя он так полностью и не произносит, срываясь на удивлëнный стон. Халли хватает его за цепь между наручников, дëргает на себя, от чего Макс сползает ниже, напрягаясь в спине, и осторожно качает бëдрами, ощущая как головку сдавливают тугие стенки. — Оох, Макс… — Джуффин замирает, затем мелкими движениями выходит и входит обратно, гладит бедро, покрытое светлым пушком, нежно массирует кожу пальцами под коленкой, спускаясь пониже, отвлекает и успокаивает. Плавные, поступательные толчки расслабляют, Макс тихонько постанывает от удовольствия, а когда Кеттариец меняет угол и входит полностью, то выгибается в спине до боли в лопатках и протяжно вскрикивает от вспышки острых ощущений. Чиффа немного наращивает темп и его тяжёлое дыхание оглушительно. Макс ничего не видит, только чувствует и слушает и всё его тело до ужаса чувствительно к малейшим изменениям вокруг. Он в чужой власти, без возможности двигаться и низ живота буквально сковывает тягими узлами от удовольствия. Головка члена едва касается покрывала, почти по-садистки дразнясь приятными ощущениями. Он течёт, он в ловушке, Джуффин наращивает темп, двигается глубоко и сильно, шлепки кожи о кожу появляются и становятся громче. Чиффа удерживает цепочку, при каждом толчке она натягивается в его руке, звенья шумят друг об друга, движения мощнее и сильнее и Макс весь словно оголëнный нерв. Вспышки удовольствия прошивают ноющую спину, он стонет, хнычет, скулит и бросает попытки приподнять голову. Просто падает щекой на постель и позволяет трахать себя, отдаваясь в чужие руки. Послушный, расслабленный, просящий. Кеттариец вцепляется второй рукой в его бедро и рычит от возбуждения, слегка ускоряясь. Макс захлëбывается слюной и собственными вскриками, ничего не видит, но зажмуривает глаза, морщит нос и переживает особенно долгий период удовольствия, не давая себе кончить так быстро. Джуффин выпускает цепь из рук, выходит, доводя Макса до разочарованного, болезненного стона. — Джуф… — еле слышно, обессиленно и очень обиженно. Халли улыбается и расцепляет наручники. — Перевернись на спину и приподними ноги, — Чиффа тоже звучит обессилено, но вместе с тем возбуждено и хрипло. Вершитель выполняет то, что ему говорят и Джуффин заводит его руки над головой, снова сцепляя звенья между собой и литым толчком снова оказывается внутри. — О, да, блять, да, — Макс выгибается навстречу, подставляет горло под влажные поцелуи Джуффина. Мужчина держится на одном локте, второй рукой вжимает его сцепленные запястья в кровать. Колени немного разъезжаются, но это нисколько не отвлекает его от процесса. Ничто в Мирах в целом сейчас не может его отвлечь. То как Макс льнëт к нему, как его восхитительные лодыжки обнимают поясницу, говокружительные стоны ложатся на слух, как он потерян и открыт сейчас. Ни что не может быть важнее его губ на шее, ласки, движений бëдрами навстречу. Этого безумно много. Он и надеяться не мог на такой исход этой истории. Но он здесь и значение имеет только Макс. Только он один. Кеттариец сильнее сдавливает его руки под своей широкой ладонью, меняет темп, двигаясь размашисто и жëстко, под тем самым углом, доводя до нежной, сексуальной истерики любимого Вершителя. В голове всё переворачивается, смешивается, туман похоти, восхищения и желания сливается, застилает глаза. Ему никто не нужен, лишь он один. Всегда был и навсегда останется. Макса ведёт от удовольствия, он кричит, всхлипывает, стонет и кусает губы. Вес чужого тела на собственном, ни единой возможности двинуться, только разве что бëдрами, горячее дыхание Джуффина на его шее, его губы, язык и зубы, сменяющие друг друга в изумительной пытке. Этот бушующий вихрь, сила, мощь, всё калейдоскопом кувыркается в темноте, которую держит шëлк на его глазах. Между ягодицами хлюпает от количества масла, его запах дурманит голову, сознание больше не имеет никакой власти. Только желания, только инстинкт подчиняться, отдавать и принимать. Только бы чувствовать эту любовь, густо стеляющуюся в воздухе, который разве что только не искрит. Макс слепо находит чужие губы, пропуская властный язык в свой рот, расцепляет ноги и разводит их шире. Стыд слегка затопляет сознание, но вместе с тем хлещет и желание отдаться как можно откровеннее. — Да, будь послушным мальчиком, дай себя хорошенько трахнуть, — Джуффин грубо и влажно целует его в губы, хрипло порыкивая. Широкая ладонь обхватывает острое плечо, меняя точку опоры. — Не тяжело? — Угу, — мычит Вершитель, впиваясь в его шею зубами, да так, что под веками салюты. Чиффа убирает руку вниз и обнимает бедро, фиксируя на месте и вколачиваясь в полную силу. Макс вскрикивает, скулит, ощущая как внизу живота разгорается такой знакомый, почти забытый, пожар и в отчаянной попытке пытается ухватиться за ладонь Джуффина кончиками пальцев. Кеттариец явно замечает перемены в его настроении и скорее всего улыбается. И Джуффин действительно замечает. Он замечает и то как парень сжимает вокруг его члена и то как кусает губы, как грудь заходится ходуном и с хищной улыбкой, немного вымученной от сдерживания собственного оргазма, двигается пару раз ровно по простате, наслаждаясь протяжным стоном Макса и, чувствуя как тëплая сперма заливает их животы, наконец-то отпускает себя. Макс лежит, умостив голову на его плечо. Мычит в послеоргазменной, ласковой неге, разомлевший и борящийся со сном. Они уже успели принять общую ванну, в процессе которой Макс сделал ему просто фантастический минет, а затем улеглись в мягкую, прохладную постель, накрывшись тонкой простынëй, скинув одеяло на пол. Джуффин утыкается носом в волосы на его затылке, вдыхая аромат местного травяного шампуня, наверное Триша собирала. Макс рассеяно гладит его плечо, мурлыкая от удовольствия. Чиффа покрывает поцелуями его висок, тыкается носом. Он не открывает глаза, только чувствует и нащупывает их тонкую связь, наслаждаясь интимностью момента. Между ними всё изменилось, стало плотнее, он чувствует себя намного ближе к Максу чем когда-либо раньше. И это чувство он ни что не променяет, пусть Миры катятся к чëрту. — Я люблю тебя, — он не считает нужным сдержать эти слова. Вершитель замирает в его руках, затем прижимается затылком к шее и вздыхает. — И я тебя люблю, Джуффин. Больше всего на свете. — Только на этом? — ехидничает мужчина. — Во всех, — Макс смеётся, чертя что-то невразумительное на его бедре пальцами.