Малика с восточного побережья: Хогвартс AU: Третий курс

Блэк снова почтил гриффиндорцев своим присутствием, причём на этот раз добрался до спален, но, к постыдному сожалению Малики, никакой миграции в Большой зал не последовало — просто гриффиндорцам не дали выспаться. И, разумеется, отменить первые уроки следующего дня никто и не подумал. И вообще время текло на удивление размеренно. Малика попривыкла к раздражению, которое вызывала бо́льшая часть уроков, и серости, в которую была окрашена её жизнь — и её дни стали спокойными. Она стала реже пересекаться с Динкой и вовсе бросила летать, ссылаясь на вечную непогоду, которая раньше мешала им так незначительно. Малика чувствовала, будто погружается в какой-то бесцветный, безвыходный сон. Она стала хуже учиться, потому что внимание её стало слишком рассеянным для лекций и домашних заданий. Лада ругалась и всячески пыталась вывести Малику из этой дремоты, но её ругань была уже столь привычна, что почти не ощущалась. Слёзы Джинни насчёт смертельного приговора, вынесенного гиппогрифу, тоже не заставили Малику очнуться, но на всякий случай она обратилась к Динке с вопросом, можно ли было как-нибудь спасти ситуацию. — Хмм, — протянула Динка, за руку вытаскивая Малику из библиотеки, в которой они встретились, — магическое создание напало на человека, а ты хочешь, чтобы оно оставалось на свободе? Его стоит как минимум заключить в клетку. — Кажется, там были какие-то правила обращения, которые Малфой не соблюл. — И что? Он не обязан был их знать. — Но это был урок... — Скажи мне, Малика, — Динка подошла почти вплотную и, ухватив Малику за галстук, притянула ту к себе, — ты пришла ко мне из-за Джинни? — Динка... «девочки» не ведут себя так, как ты сейчас. — Отвечай на вопрос. — Я пришла... наверно, да. Ради неё. — Выполняешь, можно сказать, свой дружеский долг? — ...наверное. — И где же, — Динка отпустила Малику, слегка оттолкнув её от себя, — был этот самый долг, когда ты меня избегала? Когда мне было одиноко? Как ты думаешь, сколько раз я задавалась вопросом, почему, — Малика в потрясении наблюдала, как на глаза Динки наворачиваются слёзы, — почему ты меня бросила? — Динка... — Малика попыталась обнять девушку, но та снова её оттолкнула: — И что, ты даже не извинишься? — Динка... мне очень жаль. Пожалуйста, прости меня... когда сможешь. — И вот теперь, — продолжила принцесса сквозь слёзы, — ты приходишь ко мне просить за другую свою, — Динка сделала паузу, — подругу. Потому что она смогла с тобой заговорить первая, а я нет! — Что?.. — непонимающе произнесла Малика. Ноги её стали ватными, спина похолодела, в ушах звенело. — Ты... боялась со мной заговорить? Динка кивнула: — Я боялась снова увидеть, как тебе... неинтересно. Малика всё же прижала более не сопротивляющуюся собеседницу к себе и ласково погладила по волосам. — Извини, Динка. Я буду вести себя как раньше. — Тоже мне выход, — фыркнула Динка, но тут же сменила тон на вопросительный и неуверенный: — Мы сегодня полетаем? — Да, — уверенно кивнула Малика. — Тогда... пошли? По дороге к мётлам Малика вспомнила, зачем вообще она обратилась к принцессе. Теперь ей предстояло просить о помощи, ни разу не назвав имени Джинни. Малика придумала пошлейший способ заинтересовать Динку в гиппогрифе, шуточно предложив полетать на нём вместо мётел, но было понятно, что это не сработает — Динка с лёгкостью расшифрует этот манёвр и обидится ещё сильнее. Малике не хотелось её обижать, и она сперва промолчала, а потом вообще забыла об этом. Лишь после отрезвляющих от серой жизни полётов она сказала: — Динка, что мы будем делать с гиппогрифом? — Я не буду делать ничего, — решительно произнесла Динка. — ...Я чего-то не знаю? — предположила Малика. — Запрос от Джинни не представляет для меня никакого интереса, — ответила Динка с совершенно гермиониными интонациями. — Тогда... могу тебя попросить я? — Зачем тебе это? — усмехнулась Динка. — Ты ведь этого гиппогрифа в глаза не видела. Малика промолчала. — Ладно, — сказала Динка, — я попрошу родителей поделиться их юристами для апелляции. Но только в том случае, если ты сможешь искренне меня об этом попросить. — Что я должна сделать? — с готовностью спросила Малика. — Полетай на гиппогрифе, — ухмыльнулась Динка. — Если после этого тебе не захочется его запереть в клетке, я тут же напишу маме. — Н-но Джинни говорила, что он на привязи... Если кто-нибудь увидит... — Я всё сказала, — ответила Динка, и Малика не посмела перечить. Хагрид искренне удивился, когда Гермиона привела с собой «подругу», да ещё и не посещавшую его уроки. Гермионе же пришлось уговаривать его дать Малике полетать на Клювокрыле. Хагрид определённо опасался приютить какую-нибудь малфоеву подставную жертву, но уговоры Гермионы, как и — нечестным было бы не признать — красно-жёлтый галстук сделали своё дело. Спешилась Малика совершенно белой от ужаса, и её тут же стошнило («Эванеско», — буркнул Хагрид, которому теперь было позволено колдовать). Лететь было страшно, держаться не за что, к тому же было ощущение, что Клювокрыл, хоть и позволил прокатиться, не очень её одобрял и периодически пытался сбросить. Либо же просто проделывал пируэты от радости полёта. — Вы больше, — прохрипела Малика, — никогда... не будете... катать на этом... детей... — Малика! — воскликнула Гермиона. — Как ты можешь... Хотя, конечно, — она заговорила серьёзнее, — в этом есть смысл, но я прочитала много всего на эту тему. Если свалить всё на Хагрида за то, что он не обеспечил должную безопасность, его ждёт Азкабан. Минимум на полгода. — Лучше уж меня в Азкабан, чем губить несчастную душу, — Хагрид залился слезами. — Вот только поздно раздумывать-то. Дело уже, того... сделано. Приговор-то вынесен. Скоро Клювика казнят. — Что выбираете, профессор Хагрид? — хмыкнула Малика. — Гиппогрифа или Азкабан? — Ты, это... небось, не слышала, что я тут говорил только что. — Значит, гиппогрифа, — кивнула Малика и поспешно, даже не попрощавшись, покинула избушку лесничего. Ей не хотелось продолжать этот разговор. — Я хочу спасти эту жуткую птицу, — доложила Малика Динке. — Но пусть Хагрид пересмотрит свой подход к технике безопасности. Больше никто не должен летать на этой зверюге. — Малфой травмировался не когда летал, — не подняв взгляда от книги, ответила Динка. — Значит, хоть держать их на расстоянии. — Как можно держать на расстоянии летающих существ? — фыркнула Динка. — Или ты оценила мою идею с клеткой? Малика замолкла, не в силах подобрать аргумент. Но Динка, видимо, трактовала это молчание иначе, притом самым нелестным для себя образом. Углядев метаморфозы динкиного лица, Малика осознала, чего та боится сильнее всего. Она боялась, что Малика вновь станет равнодушной. — Я тебя поняла, — сказала Динка неестественно ровным голосом. — Я иду в совятню немедленно. — Я согласна быть у тебя в долгу, — выдохнула Малика слова, которые всё никак не решалась сказать. — Принимаю твоё согласие, — серьёзно ответила Динка. Дело Клювокрыла разрешилось в течение недели. Как пояснила Динка, помогло то, как пострадала прошлой весной репутация и старшего, и младшего Малфоев. Причём на руку оказалось в первую очередь то, как старший, согласно придуманной ради суда легенде, не то баловал, не то использовал младшего — не то позволяя, не то заставляя писать в дневник. Словом, королевские юристы вовсю эксплуатировали нездоровые отношения Драко Малфоя с его отцом. Осчастливленный Хагрид прислал Малике сову с предложением посетить его хижину повторно. Сперва Малика хотела отказаться напрямую, но после секундного раздумья переадресовала сову (явно недовольную такой эксплуатацией) истинной виновнице торжества — Динке. А та не просто согласилась — она пообещала взять с собой Малику, конечно же, у самой Малики не уточнив. Правда, хоть записка и выглядела предложением навестить прямо сейчас, эту идею Динка отвергла. «После экзаменов», — написала она. Экзамены, как обычно, показали в Малике середнячка. Особых происшествий не было, кроме того, что она упала в обморок при виде боггарта, превратившегося в мёртвую женщину в лохмотьях, с бледной кожей и без лица, которую клевали во́роны. Когда Малика спросила у Динки, кем был динкин боггарт (профессор Люпин совал его в качестве экзамена всем факультетам), та отказалась говорить, обронив одно лишь слово: «ответственность».