к западному побережью

      чимин думает, он — беспросветный дурак. идиот на обочине безымянной дороги с чемоданом у левой ноги. дорогой углепластиковый короб под самую грудную клетку с вещами на пару тысяч долларов внутри. молчаливый спутник и товарищ по несчастью, безмолвный и скучноватый, но оберегаемый. чимин думает, надо же было поддаться волне принципиальности и эмоциональной нестабильности. если ему так нужно было психануть и все оборвать, то следовало дождаться момента, когда он доберется до города, или хотя бы потерпеть до часа наступления вечера. но чимин — это либо люби меня, либо отпусти меня, и вот он расплачивается по собственным счетам. дисфункциональная импульсивность выжигает его полуденным солнцем. отсутствие ветра и деревьев — достаточная причина для искренних проклятий: по спине течет соленый пот, слой косметики на его лице, потому что он любит быть крадуще дыхание красивым, течет вслед за потом. хочется стереть все к чертям. в дополнение его абсолютно комичного положения вездесущая пыль липнет к вспаренной коже, он уже заработал себе пару прыщей из-за забившихся в этой парилке пор и это ужасно, потому что чимин в обычные дни тратит слишком много сил на то, чтобы выглядеть идеальным. до чесотки хочется принять ванну; желательно с бутылкой покрепче, ароматическими свечами и пеной. отвлечься на эту мысль не получается так же, как не удается отделаться от ноющей боли в руке, которую он держит вытянутой с поднятым большим пальцем. в самом деле, он стоит тут уже с час, если не больше, и никто до сих пор не польстился потенциальным симпатичным попутчиком. автостоп в реальности — совсем не автостоп в фильмах, черт возьми. его кожа точно к вечеру будет облезать от такого адского пекла, покрасневшая, больная, поврежденная. хорошо, чимин согласен на простой душ в любом ближайшем мотеле, только пусть его увезут уже отсюда. он не может развлечь себя музыкой, потому что его телефон чертовски некстати разряжен, он хочет пить, он хочет хотя бы присесть или свалить куда-нибудь, где хоть немного прохладнее.       когда какой-то цветастый хэтчбек приветливо моргает поворотником и съезжает на обочину, тормозя за полметра перед ним, чимин слезливо молится. его обдает поднявшейся желтоватой пылью еще сильнее, эта взвесь песка наверняка будет даже на его волосах, но он счастлив. он благодарит всех богов, которых только может вспомнить, ровно до тех пор, пока не видит вышедшего из авто парня. мальчишка с блестящими чуть вьющимися волосами, убранными по пробору ровно по серединке. мальчишка с кругловатым лицом, цепями на левом бедре и изношенными вансами. черт возьми, вселенной следует отсыпать своего уникального чувства юмора, чимин думает, будь он хоть на каплю таким же саркастичным и легко воспринимающим черный юмор, он бы здесь не стоял в этот момент.       вышедшее с водительского сидения безумие для его чувствительных глаз спрашивает нейтрально:       — подвезти тебя?       и чимину приходится прикусить язык, чтобы не ляпнуть отказ. он не наступит на грабли собственной капризности дважды за день, только не это. он лучше перетерпит этого странного парня, но получит свой душ. он сделает это с большим желанием нежели останется тут дальше. ему удается кивнуть, но не получается улыбнуться. боже, такие, как этот парень, должны существовать только в интернете, мальчики и девочки с лонгсливами под футболками, наркотическими глазами и вэйпорвейвом в наушниках. не повзрослевшие детишки, тусующиеся в скейтпарках со своими грохочущими досками. чимин не может угадать, почему представитель вида кислотных неформалов сейчас стоит перед ним где-то между цивилизаций, где-то, где даже чертов интернет скорее всего не ловит.       парень почти по-джентельменски катит чиминов чемодан к багажнику. крохотные колесики шаркают о мелкую щебенку. аналогия с рыцарем на белом коне получается химозной и шаткой: железная карета с лошадиными силами под капотом разрисована аэрозолем в какое-то цветное абстрактное буйство. ассоциация со спасителем рушится окончательно, когда парнишка пытается поднять чемодан, чтобы запихнуть в машину. жестокая реальность не любит сказок.       — боже, ты там что, труп расчлененный везешь? почему он такой неподъемный и большой?       это даже не голос. это — кряхтенье и пыхтение, потому что он все еще пытается поднять его дорогой чемодан в свою странненькую машинку ручонками в полосатом длинном рукаве под черной футболкой. удача, думает чимин, понятие относительное.       — там одежда, — чимин подходит к пассажирской двери и подмечает, что автомобиль двухдверный и почти квадратный. красочный и крохотный. подходит, но не тянется к ручке и не пытается помочь с багажом.       — ты обокрал магазин? — звучит почти визгливо, вызывая ненароком желание рассмеяться.       — фу, как грубо.       парень фыркает, когда закрывает багажник с чемоданом внутри:       — а ты у нас принцесса, привыкшая к нежности?       чимин смотрит в небо, потому что боги, говорят, живут на облаках, пялится, просит дать терпения добраться до хорошего отеля в городе, в котором есть хотя бы вокзал. шепчет о лояльности или апатичности, чтобы доехать и забыть после все это, как страшный сон. по взмаху руки он садится на пассажирское. они выруливают в тишине; чимин мусолит мысль о том, что молчание гораздо лучше невнятных разговоров и шпилек-подколов в свою сторону.       кончается ли у его водителя терпение или тому становится скучно, но через десяток минут его рот открывается снова, вызывая исключительно утомленный вздох. затишье, в каком значении его ни брать, никогда не бывает долгим.       — куда держите путь, мисс? — чимин не знает, на что взъесться в первую очередь: на обращение или запоздалый вопрос. или, возможно, на то, что этот незнакомый пацан цитирует набивший оскомину «титаник», хотя чимин не знает, смотрят ли такие подобные фильмы.       — до ближайшего вокзала или аэропорта. второе приоритетнее, конечно, — чимин не уточняет причину, считая, что его нежелание тормозить в дороге достаточно очевидно.       на него не поглядывают даже мельком или вскользь, всецело увлекаясь асфальтовой полосой под колесами. в салоне работает кондиционер, чиминова голова откидывается на мягкое текстильное изголовье сидения, глаза самопроизвольно закрываются. все еще нестерпимо чешет кожу от солнца, пыли и пота.       — там, куда я еду, есть и то, и другое, — неизвестно, должно ли это было звучать успокоением, но чимин так или иначе рад, что его довезут до цели по прямой, без пересадок, осложнений и побочных эффектов.       — и сколько ехать?       парень молчит пару секунд, наверное, подсчитывая в уме. чимин не может наблюдать, но ему кажется, будто бы этот неформалишка сверяется со временем на дисплее магнитолы.       — завтра днем будем уже там, — чимин открывает один глаз, чтобы глянуть на синие неоновые цифры, показывающие без восьми четыре. когда его выплюнули из предыдущего автомобиля на обочину, был едва ли час. — как тебя зовут-то хоть?       — пак чимин.       — мин юнги, — ему протягивают правую руку, но чимин только смотрит на нее скептически: там, откуда он родом, не принято пожимать руки каждому встречному. и юнги должен знать об этом так же хорошо, как сам пак. — понял, окей.       за рулем этот парнишка ведет себя уверенно, размеренно и, может быть, плавно. если приходится обгонять кого-то, то он делает это как-то совершенно по-свойски и грациозно: никаких рывков и пропорционального стрелки спидометра повышения нервозности. он не превышает скорость больше, чем на десятку, и чимин угадывает в этом нежелание получать впоследствии штрафы. в любом случае, говорят, что чем тише едешь, тем дальше будешь. обе миновы руки на руле, окна закрыты, не выпуская наружу наработанный сплит-системой холод. когда автомобиль разгоняется сильнее, появляется размеренное гудение: ветер с ревом бьется о лобовое и перед кузова, лишенного хорошей аэродинамики. чимин не особо разбирается в подобном, но хэтчбеки однозначно были созданы для города, а не трасс.       — и как такого, как ты, занесло в такую глушь вообще?       он скорее бормочет или озвучивает мысли вслух, но юнги слышит и реагирует все равно:       — а ты у нас любишь вешать ярлыки и мыслить стереотипно, да? — и попадает как-то чрезмерно метко, потому что чимину это начинает не досаждать, как раздражала бы муха около уха, а действительно обижать.       — нет, но...       он подмечает этот момент. секунда, когда юнги переводит на него взгляд в первый раз, не то обрывая возможный оправдательный лепет, не то оказывая услугу кратким объяснением.       — я еду к другу.       бровь приподнимается сама собой, просто потому что хочется подстрекнуть без повода и цели:       — к другу?       — да.       звучит слишком жестко и твердо, чтобы убедить в ненужности продолжения этой темы.       — окей.       — славно, — раздается сразу в ответ. — еще вопросы?       чимин кивает и произносит с совершенно безэмоциональным лицом:       — где твой скейт?       — ты серьезно?       его губы тянутся в слабой улыбке:       — шучу.       юнги включает радио на какой-то станции с попом. регулирует громкость до уровня слышимого, но не перебивающего фона. чимин на секунду вяло удивляется тому, что в этой глуши ловит волну. он облизывает губы, но словно проходится совсем сухим языком по потрескавшейся коже. таким языком, вероятно, кошки слизывают с себя шерсть. цепко и гадливо. дерьмо, он все еще хочет пить и от пережитой жары его начинает подташнивать. он старается дышать как можно спокойнее: неглубоко и размеренно. считает до четырех, до двух и снова до четырех. вдох-пауза-выдох. пробует сосредоточиться на чем-нибудь в попытке заснуть: в периоды бессонницы из-за нервного напряжения направленная медитация часто помогала. сон лечит, и чимин самонадеянно верит, что сейчас это поможет ему почувствовать себя лучше: не только вылечит от, вероятно, пойманного теплового удара, но и сотрет дерьмовость неудачных суток. просто в жизни случаются очень хреновые дни, и этот — один из. он почти теряется и перестает чувствовать собственное тело, проваливаясь в дрему. и когда исчезают кончики пальцев и любой вес, испаряется чувство пространства и собственное положение, чертов мин юнги снова влезает:       — выглядишь неважно.       чимин прерывает быстро и язвительно:       — отвратительный комплимент.       — это забота, — чимину, кажется, мерещится. что-то вроде слуховых галлюцинаций из-за перегрева, вероятно, он открывает глаза и смотрит на профиль чужого лица, которое, видно, действительно сказало то, что сказало. он почти давится воздухом, потому что не знает, как реагировать на подобную внезапную человечность.       но юнги добавляет и марево чуда рассеивается:       — переживаю за чистоту салона.       чиминовы глаза просто закатываются в ответ, потому что, собственно, что еще можно было ожидать от такой тощей задницы, как мин юнги. не то чтобы он разглядывал ее прицельно, но предполагает в целом и абстрактно.       — в бардачке есть вода и влажные салфетки.       окей, чимин кивает, возможно, все-таки не такой задницы. он достает запечатанную бутылку и выпивает залпом половину. она теплая, но из-за жажды температура буквально не ощущается. вероятно, мальчик интернета все же лучше какого-нибудь дальнобойщика с иконой, привинченной около приборной панели. по крайней мере пахнет сносно и нарисованные святые лики не пялятся. чимин колеблется всего секунду прежде, чем вытащить салфетки и стереть весь макияж с лица. чуть влажную кожу резко обдает холодком кондиционера и это должно быть в списке самых блаженных вещей в мире. где-то рядом со свежим постельным бельем, сном под открытым окном зимой и какими-то вещами, которых он никогда не пробовал за свою не очень еще длинную и насыщенную жизнь.       — спасибо.       он комкает салфетки и запихивает их в подстаканник на дверце, обещая не забыть выбросить их на ближайшей заправке в урну.       — я простоял часа два там и, может быть, совсем немного перегрелся, — он произносит это тихо и неуверенно, пристыженный идеей, что поблагодарить действительно стоит. юнги кивает без интереса.       он смотрит на свои руки еще с полминуты и вздыхает. он устал и откровенно задолбался. металл колец вдруг сжимает его пальцы и назойливо ощущается будто бы каждой клеткой. чимин стягивает их и снимает серьги, запихивая все в задний карман джинсов. какая разница, как он выглядит, если он едет с таким безразличным и черствым человеком. этот день — полнейшее дерьмо, а говнодни — достаточный повод для того, чтобы выглядеть немного никак. юнги говорит, что хочет есть. говорит, скоро будет маленький городок, где тем не менее кто-то додумался построить великий и могучий макдональдс. смеется, произнося:       — боже, благослови фастфуд и дешевый кофеин, — в чиминовой голове звоном раздается рефлекторное «аминь».       они паркуются и выходят, потому что мышцы ноют и затекли. какой-то крохотный солнечный городок, существующий разве что за счет таких проезжих, как они. теплый ветер треплет одежду и волосы, вызывая улыбку, приносит запах жирной и аппетитной еды. желудок внезапно сжимается, оповещая о голоде: чимин начинает расслабляться и первостепенные нужды набирают явность. в помещении оказывается полупусто и едва не морозно. пока юнги заказывает что-то у милой девочки за кассовым аппаратом, он сбегает отлить. ополаскивает лицо ледяной водой после и смотрит на в самом деле порозовевшую кожу под тускловатой лампочкой у зеркала. он однозначно обгорел. юнги отыскивается за столиком на двоих с подносом посередине. с двумя чашками кофе и кучей еды, чимин просто отупело смотрит на это, садясь напротив. ему подталкивают картошку фри и один из стаканчиков.       — спасибо?       — не за что, — юнги говорит это быстро и запихивает испачканную в чем-то белом картофелину в рот.       чиминовому мозгу требуется много секунд, чтобы понять, что юнги явно страдает чертовым пикацизмом.       — мороженое, серьезно? — ему кивают с набитым ртом. — боже, какой же ты извращенец.       юнги отвечает только после того, как отпивает свой кофе:       — попробуй прежде, чем реагировать так.       чиминова рука с несчастной тоненькой картошечкой приближается к мороженому очень медленно. он выглядит как человек, который пожалеет обо всем уже в следующую секунду. смотрит внимательно и прицельно почти с отвращением на то, как погружается в десерт самый кончик, совсем каплю и на самую пробу. боязливо, сконфуженно и неуверенно. так же медленно подносит потенциальную гадость ко рту и откусывает с зажмуренными глазами, потому что страшно. когда вкусы смешиваются, чимин не рискует открыть глаза, признавая свое поражение перед кем-то, но его лицевые мышцы расслабляются достаточно, чтобы выдать всю правду.       — я отсюда вижу, что тебе понравилось, — юнги, кажется, смеется над ним. — соленое со сладким — достаточно классическое сочетание, между прочим.       говорит, кондитеры давно уже делают шоколад с соленой карамелью, люди создали кисло-сладкий соус, в состав которого входит абрикосовый джем, а азиаты добавили в него остроты; гурманы смешали горчицу с медом; тайцы обожают тамариндовые конфеты, которые пробивают на слезы, если ты не привык.       — стереотипы для тебя больная тема, да? — чимин спрашивает это, макая следующую порцию в миново мороженое. — какие-то проблемы?       — не у меня, а у мира, — юнги пожимает плечами.       дорога после остановки идет легче и словно с новыми силами. юнги делает по глотку остывающего кофе раз в несколько минут, чимин разглядывает пейзаж за окном. постепенно вечереет, заливая все вокруг малиновым маревом. выглядит симпатично. чимин бы сфотографировал на память, но вспоминает, что его телефон еще с середины дня мертв. он просит у юнги зарядку и подключает ее к прикуривателю. когда экран включается, он не сдерживается и ловит пару кадров закатного неба. юнги улыбается стороной губ, краем глаза наблюдая, но никак не комментирует. в какой-то момент песни на радио и частая реклама смешиваются в неясное месиво и белый шум, а солнце окончательно уходит за горизонт; зажигаются фонари, юнги перещелкивает фары на дальний свет. кофе оказывается допитым к наступлению ночи.       — так почему ты стоял на обочине с этим саркофагом под боком? — юнги спрашивает это после того, как делает радио тише. кивает под конец куда-то назад, намекая на чемодан в багажнике.       все, что они имеют, — желтые смазанные из-за скорости пятна фонарного света. чимин принимается разглядывать их с меланхоличной тоской. он — забытый в стакане кубик льда. он — оставшийся за границей вечеринки, именуемой жизнью. чимин вздыхает, потому что его настроение — чрезмерная драматизация, он осознает, но он так же принимает в себе подобную минутную слабость. в конце концов, не каждую ночь он встречал вот так, с незнакомым кислотным парнишкой, в каком-то автомобиле, непонятно где и неясно куда дальше направляющимся. то есть, конечно, следующий город чимину озвучен и известен, но его сознание усложняет все ситуации и вопросы до масштабов глобального. все, что они имеют, — имена друг друга, полосу в одну сторону и полосу — в обратную. ровный сухой асфальт, слегка желтеющую от времени разметку и какое-то огромное множество километров, поделенных на часы.       — я могу не отвечать?       на самом деле, эта ночь — одна из самых красивых ночей. но этот день — чертовски длинный день — оказался не в меру сложным, запутанным, насыщенным в плохом значении. подрывающим привычное течение, бьющим со спины ровно под колени в попытках чимина свалить.       — нет, не думаю, — пак ловит мельком чужую ухмылку, — моя машина — мои правила.       юнги фактически любопытно и границу с грубостью он не пересекает, это чувствуется в тембре его голоса. чимин слабо пытается перевести все в шутку. съехать с темы, слизать соль вопроса и стечь куда-нибудь самому.       — что за квази-государство ты устроил из этого?       но из всего возможного ему удается только вжать голову в плечи, чуть съезжая по сидению вниз. чимину не хотелось бы откровенничать на тему прошедшего. юнги постукивает пальцем по пластику руля в такт приглушенной музыке. от песни только и слышно, что ровный ритм ударных на каждую сильную долю.       — да ладно тебе, я не кусаюсь, — чимин вклинивается своим скептицизмом к фразе, — нам все равно еще дохрена времени быть вместе в этом тесном пространстве.       — ну, мой парень этим утром буквально вышвырнул меня из авто.       он молчит секунду, подавляя никчемный вздох. исправляется:       — бывший парень.       юнги тратит долгие мгновения, чтобы разглядеть чиминово лицо под светом статичных дорожных светлячков:       — или, вернее, ты сам взъерепенился и потребовал выйти, да?       чимин поворачивает голову влево и наталкивается на спокойный взгляд.       — окей, да, это было примерно так.       — примерно? — юнги улыбается, возвращая внимание на дорогу.       — я оказался его вторым вариантом.       юнги приоткрывает окно и тянется за пачкой сигарет, валяющейся около коробки передач. он сдвигает большим пальцем одну и ловит ее губами.       — ну, это достаточно хреново, — звучит сжевано из-за фильтра во рту. пачка бросается обратно на место около коробки передач.       чимин пожимает плечами:       — мы собирались весело провести время у моря.       выдыхает:       — не получилось.       и следом тянется за зажигалкой, чтобы помочь юнги прикурить, оправдываясь беспокойством за свою жизнь: будто бы если тот отвлечется, то не уследит за совершенно пустой и ровной трассой. юнги перехватывает руль правой рукой, забирая сигарету в левую.       — спасибо.       — и ты даже не скажешь ничего на тему моей ориентации?       юнги передергивает плечами, стряхивает пепел в щелку окна.       — а должен?       — нет, наверное, нет, — чимин действительно не знает.       — вот и не буду.       юнги спрашивает, не хочет ли чимин спать и не мешает ли ему музыка. дает указания, как откинуть спинку вниз, чтобы сделать место чуть комфортнее. чимин отказывается пробовать на вкус мысль о том, что о нем заботятся прямо сейчас. он тихо просит оставить радио включенным, стягивает высокие конверсы и умудряется будучи пристегнутым ремнем безопасности свернуться почти в эмбрион на боку, подтягивая колени к груди. на грани со сном он слышит, как юнги мурлычит под нос каким-то популярным и хитовым для этого лета песням. он не замечает, как проваливается в беспамятство со спокойной улыбкой.       он просыпается медленно и легко. будто бы его тронули за плечо, когда он задумался, перестав различать реальность перед собой, и осторожное прикосновение выдернуло и вернуло его обратно, а взгляд снова сфокусировался и сконцентрировался на лице напротив. юнги не будил его, но такое пробуждение — простая констатация факта, что ему удалось выспаться. чимину в широкой постели дома часто не удавалось проснуться бодрым, и он совершенно точно соскучился по ощущению энергии в теле. солнце светит в зеркала заднего вида и это значит, что они все еще едут на запад. тот самый далекий westside с калифорнийским побережьем, до которого еще днем назад он в самом деле планировал добраться. иногда наши жизни поворачиваются причудливо и нередко — превосходно. юнги откровенно выглядит сонным. его глаза кажутся меньше, чем накануне, а лицо не таким круглым и мягким в чертах. скорее посеревшим и осунувшимся, но неизменно уверенным он все так же везет их к первому и последнему прощанию. юнги не пытается превысить разрешенную скорость, явно не полагаясь на свое утомленное внимание: в отличие от самого пака, он провел эту ночь чутко бдящим. чимин понятия не имеет, каково, в действительности, быть за рулем такое большое количество часов подряд. к тому же юнги не похож на человека, который проворачивает такое достаточно часто. наверное, он до упрямости сильно хочет встретиться с тем человеком, ждущим его в уже ближайшем городе. это красиво, думает чимин, такие поступки подобны чему-то из разряда сонетов под луной и необдуманных, но чистых и честных клятв.       рассвет в машине. чимин подвисает, проговаривая словосочетание мысленно еще раз. вау, это похоже на какую-то особенную историю, почти книжную или кинематографичную. вялые миновы руки лежат на руле. руки с облупившимся черным глянцевым лаком.       — знаешь, я всегда мечтал о путешествии на машине. без каких-либо конкретных целей и точек на карте. импровизированный трип.       — доброе утро, — не следует никакого обращения и кажется, будто после проведенной вместе ночи что-то чуть меняется в воздухе автомобильного салона. словно к чимину вдруг начали относиться каплю нейтральнее или приятельственнее. юнги на секунду отвлекается от дороги перед собой, — но не при таких обстоятельствах, да?       чимин по-простому улыбается в ответ. выходит, может, тускло, но откровенно. поднимающееся солнце ложится на его кожу блестящим золотом.       — ага, точно, — он тихо и утомленно смеется следом. — все эти заправки с магазинчиками, где делают гадкий горячий кофе и вкусные френч-доги.       юнги подхватывает:       — и забрасывать ноги на панель, как в американских фильмах, да?       чимин оживляется и загорается в секунду. что-то вроде гирляндной лампочки чимина произносит с детским воодушевлением:       — а можно?       юнги фыркает:       — конечно же нет.       чиминовы и без того пухлые губы пухнут еще больше в обиде. он дуется, юнги сонливо подмечает, совершенно очаровательно.       — блин. и зачем ты сначала подстрекнул, а потом запретил?       чимин не воспринимает ситуацию всерьез, но эта легкость и неуловимость мгновения расправляет ему грудную клетку. внезапно хочется больше, и он открывает окно наполовину, вдыхая свежий и сочный воздух. ветер из-за немалой скорости порывом ворошит спутанные волосы. юнги не сдерживается и начинает смеяться. хрипло и довольно тихо.       — прости, но я слишком дорожу своей малышкой.       чимин только закатывает глаза, а секундой позже замечает указатель заправки, где их ждет очередная порция бодрящей гадости в картонном стаканчике. порция, колючему характером и утомленному видом юнги необходимая. он тыкает пальцем в нужную сторону, предлагая ненадолго остановиться. чимин хотел бы вставить слово о том, что юнги ценит свой автомобиль не в меру больше приемлемого и совсем не замечает такого прекрасного парня справа, как пак чимин, но в этом, на самом деле, нет никакой важности и смысла. он тащит из бардачка открытую пачку жвачки и запихивает в рот одну подушечку вместо утренней чистки зубов. его рот полнится сахарной и ледяной мятой. чимин думает, из таких мелочей и крох состоит человеческое понимание лета.       юнги послушно сворачивает с трассы и паркуется в стороне от бензоколонок. чимин тратит не меньше минуты на то, чтобы потянуться невыносимо сладко и оглядеться по сторонам с маниакально довольным лицом. он не дает юнги и шанса заплатить за кофе самостоятельно, потому что имеет достаточно денег и немало желания поблагодарить ненавязчиво: слова в некоторых ситуациях бывают чрезмерно громоздки и гротескны; юнги предпочтет что-то более практичное и полновесное. и он действительно выглядит довольным и признательным, отпивая свой капучино, горчащий не меньше американо.       — я слышал, как ты подпевал попсе, — чиминовы глаза — лукавые и подстрекающие. — а думал, тебе такое не по душе.       юнги щурится, отставляя стаканчик на крышу своей малышки. он открывает дверцу, чтобы всунуться в салон и вытянуть оттуда сигареты с зажигалкой.       — просто попытайся представить, что я не какой-то трафаретный рисунок или вырезанная бумажная моделька, окажи услугу.       чимин тянется к его плечу рукой, только чтобы, едва прикоснувшись, одернуть пальцы с наигранным шипением:       — какой колючий, — юнги реагирует приподнятой бровью, занятый построением домика из ладоней над танцующим огоньком. — ты же знаешь, почему на заправках нельзя курить?       — просвети, — он скидывает на потресканный и неровный асфальт первый пепел с обезоруживающим флегматизмом.       чимин объясняет тоном престарелого профессора устройство заправочных станций. баки с горючим находятся под землей, ровно под их ногами. говорит, по этой причине заправки не строят рядом с жилыми домами и, не дай бог, метро: в случае возгорания огромный бум порушит все вокруг. тот пепел, который он скидывает на землю еще тлеющим, подобен зажженной спичке вблизи открытой канистры бензина.       — а ты тут дымишь, подвергая наши задницы опасности.       — я думаю, что ты чересчур переживаешь, чимин.       чимину хочется ответить, что о мыслях юнги он уж точно не спрашивал и знать не хотел, но прикусывает свой язык: мин юнги прямо сейчас исключительно откровенно подтрунивает над ним. нет смысла огрызаться на веселящихся и забавляющихся детей, сколь глупыми их проказы ни были. в отместку чимин, когда они выезжают парой минут позже на дорогу, стреляет минову сигарету и дымит с максимально выражаемым смаком в приоткрытое окошко. картинка выходит красивой, но легкие сжимаются почти болезненно от желания прокашляться: табак дрянной и чрезмерно крепкий. чимин назойливую щекотку подавляет с твердолобым упрямством.       юнги прерывает его представление в одно лицо для единственного зрителя:       — так что ты собираешься делать, когда я довезу тебя до города?       чимин ведет плечом, разглядывая плавно вьющийся дымок. перед его глазами поднимается случайно вышедшее колечко.       — поселюсь в каком-нибудь отеле, приму ванну, выпью, — юнги поджимает губы, — а потом вернусь домой. куплю билет на ближайший рейс и вернусь, да.       — то есть к черту море? — что-то в миновой интонации заставляет сжаться.       — вроде того, — он всплескивает незанятой рукой, — все равно ведь все порушилось и покорежилось.       в действительности, быть у моря одиноким настолько же плохо, насколько хорошо быть там с близкой душой или хотя бы с теплым телом. чимин понимает, что они въезжают в город по указателям и увеличивающемуся количеству машин. на въезде стоит бетонный монумент с выгравированным «спаси и сохрани». они не застревают на въезде в пробках, но юнги законопослушно сбрасывает скорость до семидесяти. момент, когда он отсюда выйдет, захлопнув дверь, приближается неотвратимо и стремительно. мысль о вечере с самим собой перестает радовать, затаившись на периферии сознания.       — знаешь какой-нибудь отель здесь? — он спрашивает это прежде, чем юнги съезжает с въездной дороги в город на какую-нибудь улочку потише и помельче.       — есть на примете. подбросить туда? — чимин в ответ молча кивает.       они почти доезжают до вывески незнакомого паку отеля, когда минов телефон начинает громко вибрировать из-за входящего звонка. юнги не то щелкает языком, не то чертыхается, поднимая трубку и зажимая ее между ухом и плечом, параллельно пытаясь запарковаться. чимин не успевает разглядеть достаточно хорошо, но фото абонента на экране какое-то ужасно сахарное и ванильное.       — чонгук, я занят сейчас. перезвоню чуть позже, окей? — юнги не обрывает связь еще секунду, видимо, дожидаясь ответа с той стороны, и сбрасывает звонок после. — приехали.       — вижу, — чимин тянется рукой, чтобы отстегнуться. — тот самый друг, да?       — верно.       что-то в чимине просыпается нехорошее: токсичное, вредное, опасное. он проговаривает четкое «спасибо, что подвез» и «я сам достану чемодан, не напрягайся». когда он встает уже одной ногой на асфальт, юнги окликает его достаточно громко, чтобы не оставить шанса прикинуться глуховатым. и чимину приходится обернуться.       — оставь свой номер, — просит юнги.       — зачем?       ему молча протягивают телефон, чтобы пак собственноручно стал новым контактом в чужой телефонной книге.       — просто так, — пожимает плечами, паковы пальцы все еще с колебанием и паузами нажимают на кнопки, — и не вздумай поменять там цифры.       чимин тянет уголок губ вверх:       — спасибо за идею, кстати, — протягивает телефон обратно. — удачи там тебе с твоим другом.       юнги вторит за секунду, когда хлопает пассажирская дверь:       — и тебе добраться до дома.       он следит в зеркале за тем, как чимин вытаскивает углепластиковый саркофаг кирпично-красного цвета. короб придавливает его к земле, прогибая в пояснице. юнги смотрит в окно за фигуркой до тех пор, пока она не скрывается за массивным входом в отель. чимин на прощание не оглядывается и рукой не машет.       он заселяется в номер с видом из окна на противоположную от улицы сторону. какой-то дворик с обилием зеленой листвы и практически безмолвный. небольшая, но достаточно просторная комнатушка, чтобы не натыкаться локтями на стены, а мизинцами ног на подвернувшийся бок тумбы. чистый номерок с комфортным минимумом мебели. он подтаскивает чемодан к идеально застеленной широкой постели и валит его на пузо, оставляя отдыхать. когда чимин включает свет в ванной комнате, его нижняя челюсть стремится встретиться с полом. полом из бежевой и блестящей от чистоты крупной плитки. вау, здесь действительно стоит большая акриловая ванна, сверкающая и манящая, а света настолько много, что создается впечатление, будто сам пустой воздух комнаты люминисцирует. знал ли юнги об этом и подгадал специально или это вышло случайно, но чимин благодарит его снова за возможность расслабиться и выдохнуть максимально сильно и глубоко. он оставляет чемодан неоткрытым у ножки кровати и выходит из номера: для идеального вечера не хватает самой малости. на ресепшене он спрашивает, где здесь поблизости можно найти магазин, в котором бы продавалось хорошее вино. часы на стене за спиной девушки в униформе показывают начало четвертого, но это, по большому счету, не имеет никакого значения.       чимин откупоривает бутылку красного полусухого. калифорнийское с обещанием на этикетке шоколадных ноток звучит превосходно. в его номере ожидаемо нет бокалов, но есть любезно предоставленные столовые стаканы. он наполняет один почти под самую верхушку. отвлекается на то, чтобы включить воду в ванной, оставляет дверь нараспашку и возвращается к чемодану. чтобы открыть его, приходится оставить на тумбе вино и усесться на колени. молния вжикает, он опрокидывает половину назад и делает небольшой глоток.       — намучились, да? — чимин принимается доставать из нутра саркофага одну рубашку за другой. — ничего, сейчас будет просторнее.       он распахивает шкаф, стоящий напротив кровати, и принимается развешивать одежду на плечики, потому что некоторым тканям противопоказаны складки, как противопоказаны чимину и любому красивому молодостью лицу преждевременные морщины. эта одежда для него так же дорога и важна, как необходима, например, рука или нога. пюсовый и молочный шелка, поблескивающие под комнатным светом, тонкий муслин с выделкой золотой нитью по воротничку, просвечивающий черный батист. аисты в японизме с завораживающим перламутром пуговиц. пионы по глади накидки-халата. окей, чимин, возможно, зависим от этого, но подобные вещи могут заставить его чувствовать себя лучше. увереннее, любимее, богаче, красивее. у каждого свое и он ни слова не говорил в сторону разрисованного автомобилишки мина или кассет с явно старой музыкой, которые он подглядел в бардачке. в действительности, если бы юнги выключил радио и сменил волну на песни прошлого столетия, чимин бы, вероятно, охотно поддержал идею и настроение. он усаживается на край постели, едва не сваливаясь от мягкости и продавливаемости матраса и разглядывает свое сокровище еще несколько минут.       вино терпкое и крепкое, вязкое и пряное на языке. чимину бьет в голову практически сразу: разгоняется кровь, припекая щеки и лоб, мышечный спазм степенно слабеет. горячая вода, набирающаяся в ванну, поднимает температуру в комнате и влажность: повышает давление еще сильнее. он включает музыку на телефоне, раздевается и забирается в воду по самые плечи. ему давит высокой плотностью на грудную клетку, не позволяя дышать глубоко. чимин выдыхает с шумом и прикрывает глаза. блаженство познается только в контрасте.       мудростью должно быть дарить себе удовольствие, если кто-то пытается поставить тебя ниже. не следует плакать, если тебя заменяют или если сам ты — чья-то замена, вместо этого стоит подумать о свободе, возможностях и времени, которое можно потратить на себя. лучший любовник в твоей жизни всегда будешь ты сам. золотым правилом в чиминовом мировоззрении, где самодостаточность — ключик к расцвету и самоценности, всегда будет стоять хорошая музыка в коктейле с не менее хорошим вином. подари себе отдых и заботу и тебе вернется втроекратно спокойствием и легкостью восприятия жизненных перипетий. под виноградом голоса певцов и мелодии звучат под кожей. под виноградом солнце может светить, даже если ты находишься в комнате без окон. быть хорошим человеком в чиминовом понимании значит быть не скучным себе самому.       он трет лицо мокрыми ладонями, пытаясь смыть иллюзорное ощущение липкости, пыли и соли. на самом деле, он пытается смыть с себя последние двое суток вкупе с эмоциональной изможденностью. кончики его волос мокнут, он уже знает, что не захочет их укладывать после. говорят, вьющиеся и пушащиеся ему тоже к лицу. он чуть тянет губы в улыбке, ныряя под воду на несколько секунд: мелодия из слабеньких динамиков доносится вялым фоном. приглушенность, тягучесть и густонасыщенность.       чимин расходует крохотный бутылек два в одном на кожу и волосы. его так забавляют каждый раз эти мини-версии: демо кусочек мыла, малюсенькие тюбики пасты. порционные сливки, ментос в упаковках-конвертиках по одной, флакончики формата «в путешествие». чимин из-за таких вещей чувствует себя не то гигантом, не то хлебной крошкой. стакан оказывается почти пустым, и он подливает еще половину, давая себе лишние десять минут на попытку раствориться в воде.       вино в чимине начинает говорить, что возможно в какой-то степени, теоретически и абстрактно, он бы хотел, чтобы юнги был свободен. крохотная мысль, но ему бы, вероятно, пришлось бы по душе окунуться в чье-то симпатией полное внимание в тот эпизод жизни, когда он оказался снова один. это, правда, совершенно не должно означать, что он напивается тут в одно тоскливое лицо из-за чьей-то улыбающейся полюбовно фотографии на чужом экране. чимин, если быть честным, а вечер в одиночестве с бутылкой подстрекает его быть честным, — тот тип людей, что по пьяни пишет объекту своих мыслей и эмоций, будь то симпатия или обида. иногда это бывает чертовски большой проблемой. юнги, будто предвещая подобное, своего номера не оставил, обезопасив себя от нетрезвых излияний души. чимин бы начал с «надеюсь, ты хорошо проводишь время с чонгуком». и черт его знает, как продолжил бы. потому что что-то свернувшееся в его животе клубком — не зависть и не ревность. чимин определяет противное чувство как зыбучие пески неудовлетворенности. определяет и решает в гадости не тонуть, выбираясь из ванны. если что-то затягивает тебя в неустраивающую трясину — не давай себе погрузиться в ощущение с головой.       в комнате вдоль стены стоит небольшой стол с зеркалом. чимин подтаскивает стул, подливает оставшееся вино и высыпает на столешницу косметику. он отказывается ложиться в постель в таком токсичном расположении духа; мелькнувшая мысль о танцах в неоне и в гуще смазанной толпы кажется ему предпочтительнее. он опирает руки локтями о стол, когда подводит кистью глаза. чуть больше черного и блеска, немного ярче неброского: ночь в его сознании — время сверкать и гореть. что-то в ворсе кистей всегда его привлекало смутно и неясно, в процессе создания лица отыскивалось интимное и сокровенное. у чимина бывают дни, когда он тратит на макияж с час, никуда не собираясь выходить.       он тянет на плечи полупрозрачную рубашку, заправляет полы в джинсы, смотрит секунду на классические ботинки, маячащие острыми носами из раскрытого чемодана, но в итоге крепко зашнуровывает конверсы. весь в черном, разглядывая себя в ровном отражении, он кажется себе опасным, если не роковым. его волосы все еще влажные и эта деталь от чего-то кажется самой верной и лучшей. ближайший клуб, в который он попадает, оказывается достаточно сносным на первый взгляд. хаотичным, бурным, задорным, оглушающе затягивающим. чимин пробирается к стойке, чтобы выпить виски с колой залпом. не увеличение степени опьянения, потому что виски не способно его взять под свой контроль, но поддержание градуса и настроения. чимин берет направление на танцпол, забираясь в самый центр.       ему хочется прикрыть глаза, и он их прикрывает. ему кажется верным двигаться в свое удовольствие, и он не ограничивает себя в свободе. чимин не чувствует себя пьяным, но раскрепощенным и развязным в руках. усталость и тоскливость включили в нем импульсивность. мутабельность запустила настроение между вседозволенностью и поглощающей легкостью, безнаказанностью, простотой восприятия. кто-то проходит к нему со спины. чимин улыбается парнишке, который кладет руки ему на талию и совсем не ниже. между ними остается расстояние почти в рамках приличия. вспышки высвечивают лицо, и чимин узнает в нем корейца. длинноватое лицо с острыми скулами и копной каштановых волос. в этом эпилептически сумасшедшем освещении его зрение умудряется констатировать художественную плавность черт и случайным образом подметить восхитительно длинные ресницы. америка большая и свободная, но если ты выделяешься лицом, ты всегда будешь держаться ближе к таким же выделяющимся. чимин никогда не понимал механизмов этого явления, но от этого оно не оказывалось менее работающим. он накрывает своими ладонями чужие руки, выказывая одобрение, и откидывает голову на чужое плечо. чимин не останавливается и своей волны, выливающейся в движение, не меняет.       парень поднимает пакову кисть к лицу и коротко целует в тыльную сторону. чимину, кажется, везет на мужчин, в первую секунду выглядящих подобно небрежным джентльменам. он наклоняется к уху, только чтобы представиться по имени. чимин кивает, чтобы показать, что расслышал за оглушающим шумом, но не находит желания называться в ответ. что-то вязкое и глубокое льется громким потоком из колонок, он не перестает покачиваться в такт. хосок, едва не обнимающий его бережно и осторожно, выглядит флиртующим, но совсем не жаждущим продолжения. и чимину это внезапно нравится: он оказывается в фокусе чьего-то внимания, объективно привлекающий, вынуждающий не отвлекаться ни на что постороннее. в хосоковых касаниях мерещится деликатность, словно в его руках — что-то совсем хрупкое и тонкое. если этот парнишка относится так к своим любовникам, то он сделан, должно быть, из золота. пак чимину откровенно и эгоистично нравится быть в центре фокуса, любовно восхваленным и воспетым. хосок оказывается нужным человеком в нужном месте и времени. понимающим и улавливающим интуитивно и по наитию, несмотря на то что в чимине всегда было больше женственного нежели мужественного.       когда он хочет пить, хосок угощает его повтором виски-колы. ради забавы, пак покручивает стакан в руке, наблюдая за бьющимися кубиками льда и лопающимися пузырьками газировки. его дыхание глубокое и неровное, неспокойное и не мерное. сердце все еще частит, чимин чувствует влагу на лбу у корней волос и каплю пота, стекающую от загривка по шее вниз. хосок не отходит от него и не отвлекается на что-либо стороннее, и чимин испытывает бурлящую в грудной клетке благодарность. от него не сводит мышцы и не слабеют ноги, от него не запинается и не путается язык и не краснеют щеки. хосок красив и аккуратен, он может завораживать, но он не ошарашивает. быть в его поле зрения, под теплым и мягким взглядом ощущается превосходным и исцеляющим. чимин перестает думать о юнги совершенно незаметно и неуловимо.       возвращаясь на танцпол, он приподнимается на носки, чтобы дотянуться губами до уха:       — почему ты держишься так осторожно?       хосок отвечает ему, округлив глаза в легкой растерянности:       — потому что ты мне нравишься.       он выглядит недоговаривающим, но чимин оставляет паузу повиснуть между ними свободной и раскованной. чимин не говорит ему о том, что исчезнет после рассвета. не дает узнать себя и не разрушает создавшуюся исключительность и очаровательность момента. жизнь не любит сказок, но чимин сказки лелеет.       — твои руки могут спуститься ниже. ты можешь позволить себе немного больше, я не против.       хосок слушается беспрекословно. он дарит чимину поцелуй в шею за ухом и буквально ощущается окутывающим пуховым одеялом.       когда утро начинает наступать, чимин просится на улицу. палитра серых оттенков, свежий прохладный воздух, зачинающееся на востоке солнце. чимин дышит полной грудью, не открывая глаз. щелкает зажигалка; хосок по правое плечо закуривает что-то подходяще времени морозное в привкусе и легкое. чимин смотрит на тонко очерченный профиль и кончики его пальцев на секунду колет от желания провести по острой линии нижней челюсти или по спинке носа, кончик которого слегка блестит. он замечает в волосах редкие совсем тонкие косы с вплетенными в них золотыми колечками. желтый металл всегда напоминал ему детей солнца: лучи, которые людям удалось поймать и законсервировать в предметы.       — отвезти тебя куда-нибудь? — хосок выдыхает вопрос вместе с дымом. вместо «к тебе или ко мне» или «будет ли продолжение» его фраза звучит не иллюзией, а подлинным выбором. предоставленная возможность, чимин в праве ускользнуть или задержаться в любом приглянувшемся ключе.       он просит сигарету и вместе с ней время на принятие решения. хосок прикуривает ему от своей и улыбается, подмигивая. в эту секунду он выглядит озорным мальчишкой, но не мужчиной. мужчины бывают подавляющими и пугающими, но не утерявшие детство во взгляде вызывают доверительность. чимин вспоминает о данном себе слове улететь отсюда этим днем и оказывается придавленным фактом необходимости во сне хотя бы в несколько часов длиной.       — доведешь меня до моего отеля?       хосок кивает:       — конечно, — он затягивается, беря паузу, — но прежде я могу провезти тебя по всему городу.       потому что это место, говорит хосок, на рассвете выглядит лучше всего. весь мир, в действительности, выглядит лучшим образом в часы раннего утра. когда они докуривают, он кивает в сторону машины, повторяя предложение.       — ты пил, — чимин возражает, но не пылко и осторожно.       — все под контролем, — хосок уступает, — но для тебя я буду ехать медленно.       чимин соглашается, забираясь на пассажирское, когда хосок снимает блокировку с дверей.       — ты не хотел продолжения? — чимин спрашивает это, пытаясь разглядеть весь мир одновременно. хосок по улицам ползет, как ползут скаты по морскому дну. он явно не привык к медлительности за рулем и это можно считать исключением в угоду чужого спокойствия. существует множество способов показать заботу, не используя ни одного слова.       — ты выглядишь как человек, которому это сейчас не нужно, — он ведет плечом, — будто на твоем сердце табличка с надписью «занято». это было бы лишним.       чимин не отвечает, потому что отвечать нечего.       хосок паркуется, доезжая до нужного чимину здания.       — амур? — он читает красную неоновую вывеску. — тебе подходит.       хосок не спрашивает его, увидятся ли они еще. не напрашивается подняться следом. чимин не может заставить себя выйти прямо в этот момент. ему нужно хотя бы еще немного, чтобы решиться на завершение истории, которую он скорее всего будет вспоминать еще бесчисленное количество раз. просто потому что забывать хосока кажется ему глупым. человек слева от него однозначно сделан из золота, а все золото — это дети солнца, упавшие на землю с неба. он просто не хочет исчезать следующим днем, лучи чужой улыбки и тепло взгляда его греют, это ощущение хочется эгоистично продлить. хосок не спрашивает ничего, и чимин решается сделать это. заякориться, протянуть нить, как-то завязаться и застопориться.       — у тебя есть что-нибудь пишущее?       хосок смотрит пристально, догадываясь о намерениях, но все равно бесконечно удивленно. он шарит в бардачке, находя черную ручку. чимин вытаскивает какой-то чек из заднего кармана и пишет на обратной, чистой стороне цифры своего номера. протягивает следом, боясь посмотреть в глаза.       — почему мне кажется, что ты не задержишься здесь, — его голос не поднимается к концу, чтобы это звучало, как вопрос.       чимин поджимает губы и пытается улыбнуться:       — ты пытался привить мне любовь, показывая город в лучшее время?       хосок смеется, отвечая, что возможно. возможно, он хотел бы поймать и задержать чимина на чуть дольше, чем ночь. возможно, чимин мог бы влюбиться не в город, но в хосока. проблема заключается в том, что влюбляться сейчас он не согласен и не может.       — я не исчезну хотя бы потому, что теперь ты знаешь, как меня найти, — он кивает на чек, который хосок все еще держит в руке.       — сладких снов? — звучит неуверенно.       чимин тянется, чтобы поймать солнечный блик губами с чужой кожи.       — поцелуй на ночь? — он смеется, открывая дверь автомобиля. — ты мне нравишься тоже, хосок.       чимин сидит на пластиковом стуле в зале ожидания. вторая порция латте с ореховым сиропом как попыткой сделать паршивую и не в меру завышенную в цене гадость не такой горькой жжет ладони. он снял крышку и наблюдает за тем, как тает слабая молочная пенка: пузырится на краях стаканчика красновато-коричневым, темнеет, исчезает стремительно и плавно; воздушное молоко умирает в объятиях терпкости, способной свести челюсти в напряжении. его не мучает похмелье, его голова не раскалывается и глаза не слипаются. постель была мягкой и холодной; утренний душ быстрым, бодрящим; сбор вещей неторопливым и размеренным. все шло по новому плану, верно и не суетливо.       чимин никогда не спит достаточное количество часов перед перелетами и никогда при этом не испытывает сонливости: самолеты заставляют его по-детски волноваться. он не может отделаться от вибрирующей тревоги при мысли, что он может разбиться и никогда не достигнуть цели: не увидеть нового дня и наступления другой ночи, не встретиться, не улыбнуться, не сказать. из-за жесткого пластика немеют бедра: кровь плохо поступает, сосуды передавлены. он не успел еще сдать чемодан, потому что первым, что он услышал, войдя в здание аэропорта, — женский голос, безэмоционально извиняющийся за предоставленные неудобства: чиминов рейс задерживают на неизвестно сколько из-за нелетной погоды. и вот он пытается скрасить второй час бестолкового ожидания невкусным кофе и компанией в стиле me, myself and i. он мог бы уйти отсюда, потому что денег за билет не жалко совершенно, но проблема заключается в том, что ему некуда идти. этот город ему незнаком и чужд, он в нем — одинокая фигура, и нет ничего хуже того, чтобы оказаться в хорошем месте без кого-то, идущего в ногу по твое плечо. хосоку удалось показать красоту своего родного города и это лишило чимина путей к отступлению.       погода сходит с ума: он помнит вчерашнее палящее солнце и за панорамными окнами сейчас он видит ужасающе сильный ливень. вернее будет говорить, что видит он серую стену непогоды и совершенно ничего кроме нее. чимин допивает кофе до последней капли не морщась от едва теплой мерзости и, прицеливаясь, забрасывает стаканчик в урну в нескольких метрах от себя. отскакивая от стенки с глухим звуком, он падает на дно: идеальное попадание. табло напротив него не показывает ничего нового. за эти три дня он слишком много времени тратил на бездельное ожидание.       джину всегда говорил, как чимин красив. порой это бывало первой фразой, которую он произносил при встрече. не «привет», не «скучал», не «рад видеть», а «ты выглядишь сегодня превосходно». иногда «превосходно» заменялось синонимами, чтобы фраза оставалась свежезвучащей. чимин был красивым, великолепным, восхитительным, чудесным. его лицо было идеальным, фигура соблазнительной, одежда безукоризненной. он считал это правильным все то время, что джину был с ним, но сейчас он вдруг ощущает отвращение, вспоминая фрагментарно прошлое: не сдерживает эмоций на лице и морщится. словно открывая глаза, подобное переворачивается вверх дном в его сознании, высвечиваясь подделкой и неискренностью. джину никогда не говорил комплиментов в те минуты, когда они просыпались в одной постели и чимин был не накрашен и растрепан. он никогда не замечал этого, вставая первым, чтобы накраситься в чужой ванной комнате. джину нравилась созданная временем, деньгами и усилиями красота, но ему, вероятно, не так сильно нравилась голая правда. юнги хотя бы ни разу не комментировал чиминову внешность.       чимин пытается вспомнить, занимались ли они любовью при свете, целовали ли его вместо будильника. чимин, черт, не может вспомнить, было ли что-то, кроме красивых ночных выездов в рестораны, клубы, выходов вместе в тусовки. их общие знакомые называли их красивой парой. двое с обложки, создающие впечатление прекрасного нутра под сверкающей личиной. он был тем, кто предложил и настоял на этой поездке к морю. джину был не воодушевлен, называя это иррациональным, все упирался в аргументы. мол, они могут позволить себе перелет в несколько часов вместо нескольких дней дороги. мол, если чимин хочет моря, то джину оплатит ему лучший отель в первой линии, никаких проблем. чимин хотел провести время вдвоем и запомнить исключительность моментов, а море было лишь дополнением к человеку.       и вот он, половинка от красивой пары, не утратившая в обособленности своей красоты, в зале с высокими потолками и большими окнами, за которыми стерт остальной мир. в стороне от него компания его ровесников: загорелая кожа, короткие шорты, неуложенные волосы. много громких голосов и разговоры о том, что они обязательно не потеряют друг друга после. зародившаяся общая дружба благодаря совместным золотым дням. чимин почти не завидует, серьезно. просто его рейс задерживают неизвестно на сколько и летит он в обратную сторону от моря, о котором грезил в ночь перед отъездом.       телефон в кармане его джинсов вибрирует, он достает его и тратит несколько секунд, разглядывая незнакомые белые цифры на темном фоне дисплея. потому что, на самом деле, он не отвечает незнакомым абонентам. хотя из знакомых ему бы звонить никто не стал.       — чимин? — голос на фоне грохочущего дождя звучит с помехами, паку не удается узнать его сразу. он мычит что-то подтверждающее в ответ. — ты все еще в городе?       он смотрит на осточертевшее желтое «задерживается» и вздыхает. в последние три дня он слишком часто вздыхает. ребята слева не стесняются включить песню на чьем-то телефоне. достаточно тихо, однако он умудряется различить строчки лирики. что-то о дружбе, времени и том, что море всем им по колено.       — все еще.       — не хочешь встретиться? — звучит почти с отчаянной надеждой: тихо, насильно сдерживаемо, неуверенно.       он слышит хлопок двери и шум на заднем плане становится тише, а голос явственнее. щелкает зажигалка, чимину мерещится запах тяжелого табака; знакомого отчетливо. странный рефлекс, но внезапно ему хочется закурить следом. сигарет с собой у него нет и он оглядывается по сторонам в надежде найти указатель на курилку, а в ней уже человека, готового стрельнуть одну просто так по доброте душевной.       — я жду своего рейса.       следует пауза. он, вероятно, может здесь остаться до самой ночи, если чертов дождь не прекратится. перспектива отвратительна, и он уже почти готов сдаться и отказаться от собственного плана.       — ясно, — выдох, — тогда...              он перебивает, испугавшись услышанной досады в чужой интонации:       — я имел в виду: если ты можешь приехать к аэропорту, то я жду тебя.       — я буду через двадцать минут, — на заднем плане заводится двигатель, — только не сбеги за это время.       чимин хмыкает, слыша гудки сброшенного звонка. сбегать отсюда ему совершенно некуда.       он не сдвигается с места еще десяток минут, но после терпение сдает и капитулирует. он хочет покурить и он желает увидеть юнги еще раз. чимин выходит на улицу и останавливается под козырьком в пяти метрах правее от главного входа в аэропорт, чтобы упершимся в дождь перед собой взглядом заметить юнги быстро и сразу. с заискивающей улыбкой он просит сигаретку и следом огня у какого-то парнишки в паре шагов от себя. невыразительный вкус, но в голову ударяет, потому что чиминобычно не курит.       размалеванный хэтчбек несмотря на хреновую видимость узнается издалека. юнги заезжает на парковку, явно торопясь и превышая скорость. выскакивает непривычно суетливо, на ходу уже блокирует двери. дождь мочит так же сильно и быстро, как вылитое на голову ведро воды. юнги почти бежит ко входу, озираясь мельком по сторонам. чимин пару раз машет рукой, пытаясь привлечь внимание. секунда, в которую юнги его замечает, чимин выделяет этот момент в своей голове, — это секунда, когда на чужом лице загорается улыбка. юнги замедляется, меняя курс на пака с неизменным чемоданом у ноги. он скорее сокрушенно выдыхает нежели произносит в голос:       — ты дождался, — будто действительно опасался, что чимин от него сбежит отсюда. возможно, он гнал по дороге в ливень, боясь не успеть.       чимин неловко пожимает плечами:       — рейс задерживают.       по миновому лицу с волос течет вода. он мокрый насквозь, до последней нитки. бледнее привычного, потому что дождь, наверняка, холодный. футболка липнет к его коже; в вансах скорее всего хлюпает при каждом шаге; джинсы сползли от тяжести на тазовые кости. возможно, что-то в чиминовом виде вызывает в юнги странные и непривычные эмоции, потому что он вылавливает из кармана пачку сигарет, чтобы протянуть ее предложением первым делом.       чимин закуривает новую молча и фокусируется на механических движениях меланхолично. по напряженности лица он видит, что юнги подбирает какие-то слова для начала разговора. чимин никак не торопит; прямо сейчас он ни к чему не стремится, никуда не спешит, ничего не ждет.       — ты же хотел к морю.       чимин кивает, сознается:       — одному мне было бы там невыносимо тоскливо.       он спрашивает, почему юнги позвонил ему, имея в виду между строк волнующее:«почему ты не с чонгуком прямо сейчас». с тем сахарно улыбающимся парнишкой, открытой душой, ждущей мина с распростертыми руками для объятий. спрашивает просто потому, что юнги не расслабляется в лице, но не произносит ни слова больше. то ли прикусив язык, то ли подавившись буквами, юнги смотрит на чимина с той отчаянной надеждой, отголоски которой еще полчаса назад были слышны из динамика телефона сквозь шум и помехи. он пытается всунуть сконфуженные руки в сырые карманы и ему это совсем не удается. юнги говорит, что он, оказывается, тоже оказался запасным вариантом. чимин думает, это хреново — спешить к кому-то, преодолевая сотни километров и плюя на расстояние и прийти в итоге ни к чему. чимину, кажется, это знакомо: событийно иначе, но в разрезе эмоций — точь-в-точь, вероятно. юнги, запинаясь и морщась, пытается рассказать и поделиться, не вдаваясь в подробности и не ударяясь в излишнюю жалостливость.       они с чонгуком знакомы около года. одиннадцать месяцев без двух дней. были знакомы или казались знакомыми и известными друг другу. юнги по возможности приезжал всегда: из раза в раз забывал какие-то мелкие вещи в чужой квартире в уверенности, что вернется в следующий раз. когда выдавались свободные дни, он гнал в другой город, потому что чонгук там ему был рад. необдуманные, но честные и чистые клятвы и поступки. теперь в багажнике лежит небольшая дорожная сумка с теми вещами, что он оставлял вместо напоминаний и якорей. чонгук вчера звонил, чтобы только сказать, что он немного занят. «немного» оказалось «совершенно», а «занят» совсем не делами, но человеком. просто юнги переступил порог, чтобы увидеть своими глазами извиняющееся лицо. просто юнги приехал, чтобы увидеть в прихожей заранее собранную сумку с собственными вещами.       — так значит тебя теперь ничто в этом городе не держит? — чимин, потушив окурок, тянется за третьей, юнги присоединяется к нему. его плечи сутулы и приподняты в попытке спрятать голую влажную шею от гуляющего ветра. чимин почти готов залезть в чемодан, чтобы найти что-нибудь теплое и сухое.       — выходит, что так, — юнги прокручивает фильтр между пальцев, подвисая немного, затерявшись где-то в мыслях. — может, это знак свыше.       — знак?       — может, так надо было.       ехать сутки, чтобы ни к чему не приехать. поймать по пути чимина, которого бросили на безликой обочине. может быть, все это не было бессмыслицей. может быть, жизнь, как бы она ни поворачивалась, имеет смысл, который они замечают исключительно постфактом.       — уедем отсюда? — чимин, наверное, что-то слышит в дожде, отстукивающем по навесу послание азбукой морзе. или видит правду в затянувшемся свинцом небе. или читает в зрачках напротив неумело спрятанное желание.       — куда?       ему просто кажется, что он наконец понимает, что юнги не решается озвучить.       — к морю, конечно же.