Призраки прошлого

      Костик распинал её ближе к вечеру и напомнил, что у дяди Миши, вообще-то, завтра юбилей, а у них уже куплены билеты на поезд до Туапсе. Каринэ долго пыталась сообразить, какой сегодня день, сколько сейчас времени и что вообще она должна делать. Потом осознала, что нужно вставать, одеваться, куда-то тащиться – и попыталась опять забуриться под одеяло. Любимый братец радостно отволок её в ванную и сунул под воду. Холодную. Каринэ завизжала, и – детство, проведённое в окружении десяти двоюродных братьев не прошло даром – Костик получил с одной руки в пресс, с другой – в зубы, а с ноги – подсечку. Для Костика детство в окружении семи двоюродных братьев, двух родных, и одной двоюродно-родной сестры тоже не прошло даром: зубы он отвернул в сторону, удар в пресс оказался ему не страшнее дружеского тычка, а от подсечки ногу он убрал. А вот от горсти холодной воды спастись не успел и радостно заявил, что он прямо сейчас умрёт от простуды, и любимой сестрёнке придётся ставить ему капельницу и всячески за ним ухаживать. Каринэ на это ответила, что мёртвым не капельницы ставят, а вскрывают. Вскрытие она даже один раз делала, правда, в состоянии очень хорошего алкогольного опьянения, но она с удовольствием тяпнет ещё и проведёт своё второе в жизни вскрытие на любимом братце.       В итоге всех семейных разборок на поезд пришлось бежать, потому что мало того, что они из дома выскочили впритык, так ещё и троллейбус стал в пробку. В «Ласточку» они влетели за несколько минут до отправления, Каринэ нагло заняла сиденье около окна, проигнорировав возмущённые причитания Костика, откинула спинку и тут же уснула.       А в Горячем Ключе она проснулась. Сама. Уже вечерело, на станции горели фонари, сновали люди. На соседнем пути рабочие отсоединяли локомотив поезда «Адлер-Москва», ещё дальше стоял грузовой поезд.       «Ласточка» тронулась. Темнело.       Долина Очарований. Безымянный. Фанагорийская. Пчёлка. Афапостик.       Поезд почему-то сбавил скорость, очень медленно проехал станцию Чинары и так же медленно поплёлся дальше. Несколько колей сошлись в одну. Вот и мост-труба через мелкую горную речушку.       Поезд остановился так, что окно Каринэ выходило ровно на этот мост-трубу. Свет в вагоне погас, и в наступившей темноте можно было различить мелкую речку, голые кусты и деревья по её берегам и призрака, стоящего на краю трубы и смотрящего прямо на Каринэ.       Здесь, на путях около этой трубы, восемнадцать с половиной лет назад её нашёл Виталь Саныч…       Он сам потом не мог объяснить, что его стукнуло пойти прогуляться вечерком вдоль путей. Он не был любителем вечерних прогулок по захолустьям. А тогда, приехав с женой и детьми к тестю с тёщей в гости, зачем-то пошёл в вечерних августовских сумерках вдоль путей в сторону Калинки. И нашёл её – семилетнего ребёнка, расцарапанного, оборванного, голодного, намертво вцепившегося в рельс. Она ни на что не реагировала, не отвечала на вопросы, смотрела застывшими глазами, а на все попытки оторвать её от рельса только крепче, до судорог вцеплялась в него.       Скорее всего, она, измученная многодневными кошмарами, одиночеством, голодом, призраками и отчаянием, набрела на железную дорогу и помутившимся сознанием смогла понять только одно: что железная дорога – это люди. Это конец её мучений. И она вцепилась в рельс, потому что понимала, что если потеряет эту связь с людьми, то погибнет. А что её может переехать поезд, уже осознать не могла.       Виталь Саныч оторвал её от рельса, только когда вдалеке послышался гудок поезда; он донёс её до Чинар, там вколол успокоительное и глюкозу, обработал ссадины. Он же на утренней электричке отвёз её в Горячий Ключ.       С ней потом разговаривали и врачи, и психологи, и милиционеры – тогда полицаи были ещё милиционерами – но она не помнила ничего: ни что случилось, ни откуда она, ни кто она такая. Ничего. Первым воспоминанием была комната деревенского дома, рыжий кот, разлёгшийся на включённом телевизоре, и мужчина, шприцем набирающий лекарство из ампулы. И призраки, толпящиеся по углам. Что было до этого – мрак…       Сначала опрашивали жителей Чинар и окрестных селений – может, ребёнок местный. Но там дети не пропадали. По Кубани были заявления о пропаже детей, но она не подходила ни под одну ориентировку. А было лето, пора отпусков, и пока выяснилось, что родители одной семьи не вышли после отпуска на работу, а восемь их детей не появились в школе – прошло много времени. Единственное, что смогли рассказать следователям соседи, это то, что в конце июля всё семейство с рюкзаками уехало в поход куда-то в горы. И больше их никто не видел.       Следователи предположили, что семья пропала где-то в квадрате Горячий Ключ – Хадыженск – Туапсе – Джубга. Но прочесать две тысячи квадратных километров густых кавказских лесов, чтобы найти девять человек, было невозможно. Каринэ, когда выросла, не единожды приезжала сюда с братьями в надежде найти хоть какие намёки на судьбу своей семьи; они облазили все окрестности Чинар от Афапостика и Чайки до Навагинского, но не нашли ровным счётом ничего.       Она ездила по этой железной дороге не раз. Ездила и между Горячим Ключом и Хадыженском, Хадыженском и Туапсе, не раз проезжала по трассе «Дон» в надежде, что хоть где-то кольнёт воспоминание, что она здесь была. Однако воспоминания молчали…       Свет в вагоне включился, двигатели «Ласточки» заработали сильнее, поезд начал набирать скорость…       Воспоминаний потом вернулось всего четыре. Первое – это как она искала куклу и отстала от семьи. Второй в памяти всплыла заколка с пчёлкой, из-за которой она утром поссорилась с сестрой, потому что та успела схватить её и нацепить на волосы первой. Третьей вспомнилась женщина с роскошными чёрно-каштановыми волосами. Кем она была, Каринэ не знала, но почему-то была уверена, что та женщина была с ней в лесу. И четвёртое – как она поругалась с сёстрами, кому в какой палатке ночевать, и принципиально осталась около костра. И никто за всю ночь не заинтересовался, почему она одна сидит около огня, только утром отругали за сожжённые дрова…       Даже её имя, которое ей назвали, когда установили её личность, звучало совершенно чужим…       За окном мелькала ночная темень, изредка освещаемая фонарями проезжаемых станций. Костик на соседнем кресле сопел, скрючившись в неудобной позе. Дремали и другие пассажиры. Однако Каринэ на этой дороге не спала никогда – даже если за окном ничего не было видно, она всегда, до самого Туапсе, вглядывалась в ночной мрак в надежде, что сможет увидеть или почувствовать хоть что-то, что подскажет ей, где искать её семью…       Калинка. Чайка. Длинный тоннель. Чилипси.       И вот здесь она почувствовала. Нет, не воспоминания – память молчала, как и все годы до этого. Но белые волны Игоря, до сих пор окружавшие её и медленно вздымающиеся и опадающие, задвигались чуть быстрее и слегка уплотнились, словно бы собираясь защищать от чего-то или кого-то. Каринэ припала к окну, руками заслонив кусочек стекла от света, но на улице не было видно ровным счётом ничего.       А потом волны успокоились и опали. За окном замелькали столбы, фонари, домики. Поезд подъезжал к Индюку.       Значит, они не там искали? Искать нужно было не около Чинар, а между Чилипси и Индюком?       Летом надо будет попросить братьев наведаться сюда. Может быть, по реакции волн Игоря она сможет определить, где то место, в котором призраки её до сих пор ждут?       Но волны Игоря не продержатся до лета. Они со временем, не получая подпитки, ослабевали – у Каринэ ещё не было возможности определить, насколько их хватает, но несколько месяцев они точно не протянут. А Игорь до лета с ней не будет – с перитонитом Вика пролежит у них самое большее месяц. И пойдёт домой, к маме с папой.       А желать ей, чтобы она заболела ещё чем-нибудь – девочка-то в чём виновата, что медсестре в больнице понравился её отец? Женатый и как минимум с двумя детьми.       Лучше бы вообще не было никакого перитонита, лейкоциты были бы в норме, ожог не гноился – и тогда на днях она бы пошла домой. Лучше всё это не затягивать. Потоскуется – и забудется. А чем дольше находишься рядом с человеком, тем сильнее к нему привязываешься, тем больнее будет отрывать. А отрывать придётся. Он женат, а она не пойдёт на то, чтобы отбивать его от жены.       А свою семью она и так когда-нибудь найдёт. И без его волн. Не в этом году, так в следующем. Не в следующем, так через десять. Две тысячи квадратных километров – это прямоугольник со сторонами пятьдесят на сорок километров. Если вдуматься – совсем немного.       Кошмар вернулся в Туапсе.       Посидели они хорошо. Дядя Миша с обоими дядями Женями, тремя сыновьями и пятью племянниками сидели и квасили долго. Около полуночи Василиса, Сашкина жена, кое-как вытащила своего супруга из этой тёплой компании, отволокла его домой и уложила спать, но вскоре во дворе нарисовался Ромка. Он, вообще-то, был двоюродным братом Каринэ со стороны матери, а дядя Миша был мужем сестры её отца, так что никакого родства между ними не было, но он решил всё равно поздравить дядю Мишу и припёрся на ночь глядя из Джубги. Все его подвиг оценили, ему налили, потом ещё налили, и опять налили…       Потом сдал позиции Костик. Сильно шатаясь и придерживаясь за стены, он с помощью Каринэ доплёлся до дома Сашки и Василисы, живших в нескольких домах от них, завалился под бок к Сашке и захрапел, а на возмущение Василисы, что это, вообще-то, её муж, пьяно пробормотал, что спать надо идти вовремя. Василиса сказала: «Ах так!», взяла иголку с ниткой и не поленилась пришить Костика за майку и трусы к простыни и одеялу. Пока она этим занималась, пришёл дядя Женя – тот, который брат дяди Миши – и заплетающимся языком вежливо попросился на ночлег, объяснив, что в доме тёти Иры слишком много народу, а он уважает тишину и покой.       Когда отвалились Пашка и Вадик, никто не заметил; их обнаружили спящими, одного – на тахте в зале, а второго – на расстеленном на полу тюфяке. Димка сам попросил сестрёнку довести его до чего-нибудь, на что можно упасть, Каринэ спросила, подойдёт ли туалет, он обрадовался, ответил, что очень даже, но через минуту после того, как она его там оставила, заодно подперев снаружи табуреткой, он изменил своё мнение и выразил желание попасть туда, где можно было бы лечь. Ближайшим подходящим местом оказалась кровать, где уже спала Лена – жена Серёги, который ещё продолжал пьянствовать. Димка повалился рядом с ней и тут же захрапел. Лена проснулась, спихнула его на пол, затолкала под кровать и улеглась спать дальше.       Серёга до кровати жены дошёл сам, разделся, залез к ней под одеяло и начал делать недвусмысленные поползновения. Лена посмотрела на соседнюю кровать, где дрых Пашка, прислушалась к храпящему под кроватью Димке и решила, что для любовных утех ей требуется более интимная обстановка, а потому ласково, но настойчиво уложила супруга баиньки.       Олег завалился спать под бок к Вадику, во сне ещё пытался петь «Домой, домой пора домой» – слов было не разобрать, но мотив узнавался.       Генка порывался сходить в магазин за добавкой, даже обулся – один кроссовок оказался Сашкин (Каринэ попыталась вспомнить, в чьей обуви ушёл домой Сашка, но не смогла), а вторая лакированная остроносая туфля – Костикова. Обе обувки были на правую ногу, Генка поменял их местами, вышел на террасу, там снова присел поменять обувь, и так и уснул. Каринэ затянула его на кровать к Пашке, а туфлю и кроссовок повесила на настенный светильник. Для красоты.       Ромка сдался последним. Он растянулся на диванчике на кухне, накрылся дядькиной курткой и отключился. Дядя Миша и дядя Женя посмотрели на него, печально констатировали: «Слабая нынче молодёжь», встали, почти не шатаясь дошли каждый до своей спальни, разделись, аккуратно сложили одежду, сходили в ванную, почистили зубы и аккуратно залезли под бочок к супругам. Каринэ, правда, чуть позже обнаружила, что они перепутали супруг, но будить тётю Иру и тётю Галю, чтобы сообщить им эту пикантную новость, не стала. Утром будет веселее.       Покончив с размещением всех пьянчуг, Каринэ вытащила из встроенного шкафа в прихожей тюфяк, который она вчера по приезду предусмотрительно спрятала, заставив банками с соленьями и мешком с сахаром. А потом часа два с интересом наблюдала, как братья ищут его по всему дому, и давала советы, где ещё поискать. Зато теперь у Каринэ было своё собственное посадочное место, подушка из скрученной Вадиковой куртки и одеяло из пары покрывал.       И вот ночью, когда веселье закончилось, пришла пора кошмаров.       Сон пришёл не такой, как всегда. Сначала Каринэ обнаружила, что едет в поезде. Поезд был обычным, вроде даже «Ласточкой», и пассажиры в нём были обычными пассажирами. Но затем она обратила внимание, что это не «Ласточка», а электричка, причём старая, обшарпанная, и люди в ней едут такие же обшарпанные. Электричка всё замедляла и замедляла ход, и в конце концов стала. Теперь она была лишь ржавым остовом с такими же проржавевшими отвалившимися колёсами и без стекол, а пассажиры походили на мумии. Они вставали, один за одним выходили через не существующие уже двери и исчезали. Каринэ вышла за ними, понимая, что нужно идти по путям назад, но рельсов не было – ржавые колёса наполовину увязли в земле, и вокруг простиралась тьма, из которой выступали то ли деревья, то ли голые стволы, то ли столбы. А мумифицированные пассажиры друг за другом шли в одну сторону, становясь всё чернее и теряя последние человеческие черты.       Каринэ было не по себе, но пока особо не страшно – к призракам за восемнадцать лет она привыкла, и пока они к ней не лезли, их можно было потерпеть. А затем все призраки-пассажиры ушли, и она осталась одна.       Тьма сгущалась, ржавый остов электрички пропал окончательно. Каринэ хотела пойти в сторону, противоположную той, куда ушли пассажиры, но поняла, что все направления совершенно одинаковые. Потом обнаружила, что пока она стояла, земля засосала ей ноги по щиколотку, а чёрные выросты-лианы опутали ей руки. Она забилась, пытаясь вырваться, закричала, но не услышала собственного голоса, и поняла, что теперь ей становится по-настоящему жутко. Из тьмы стали вырастать призраки, смотреть на неё своими пустыми глазницами, тянуть к ней костистые руки и шипеть: «Не уйдёшшшшь…»       Она всё же сумела как-то высвободиться и бросилась бежать, ощущая на себе леденящие прикосновения призраков. Они преследовали её сзади, забегали по сторонам и ухмылялись. Она пыталась бежать быстрее, но ноги слушались плохо. А затем деревья расступились, и её глазам предстало уродливое сооружение: цилиндроподобное здание окружали скособоченные колонны, поддерживающие крышу, а вокруг из земли выступали древние кости и черепа. Во внутреннее помещение вела дверь, болтавшаяся на одной петле, и свободный путь был только в эту дверь.       И Каринэ с ужасом осознала, что это не она бежала от призраков. Что это они гнали её в эту дверь.       Она остановилась, затравленно обернулась. Призраки со всех сторон продолжали надвигаться на неё. А рядом с ней возник скелет с роскошной копной густых каштановых волос.       «Беги, дитя, – прошелестело в голове. – Беги…»       Но бежать можно было только в дверь, за которой её ждала смерть.       «Беги же, девочка…»       А призраки всё сжимали и сжимали кольцо, и ноги вновь засасывала земля.       – Игорь!..       Где-то далеко качнулся мир. Каринэ отчаянно развернулась и бросилась прямо на строй призраков, как в детской игре Али-баба. Те стали плотнее, тело пробрал мертвящий холод.       – Игорь!..       Он стоял за спинами призраков и протягивал ей руку. Каринэ рванулась туда, и в это время сзади раздался сначала один выстрел, затем другой, и правую руку чуть выше локтя обожгло. Она сделала последний рывок, вцепилась в пальцы Игоря, но не удержалась. Его пальцы выскользнули из её ладони, и она обнаружила себя на поляне.       Поляну заливал чёрный туман, лес вокруг возвышался чёрный и покорёженный, в центре поляны стоял массивный камень, переливающий багровым, а вокруг камня ходил человек – серый, безжизненный, с лицом, похожим на застывшую маску. Каринэ, зная, что будет дальше, отчаянно попыталась развернуться и убежать, однако шевельнуть смогла только левой рукой – той самой, которой она только что держалась за Игоря. А серый человек уже поднимал над ней свой нож:       «Отмечаю тебя, завершающая жертва».       Удар – и в последний момент Каринэ исхитрилась левой рукой, которая частично ей повиновалась, выбить нож из руки ритуалиста. Лес и поляна растаяли, Каринэ открыла глаза и резко села.       Дыхание сбивалось, сердце выпрыгивало из груди, из темноты на неё смотрел всего один призрак, а душа едва ли не ликовала – она отбилась от ритуалиста! Отбилась – и призраки будут преследовать её не три недели, а всего пару дней!       Ещё стояла ночь, дом спал, во всех комнатах вразнобой храпели братья с дядьями. Каринэ перевела дыхание и поняла, держится левой рукой за правую – там, где во сне её обожгло пулей.       Она медленно провела пальцами по тонкому шраму на правой руке немногим выше локтя. Когда её восемнадцать лет назад осматривали врачи и обрабатывали все её многочисленные ссадины и царапины, они определили, что это касательное пулевое ранение и что стреляли сзади. Но кто стрелял и зачем, и стреляли ли в неё или она словила случайную пулю от не заметившего её охотника – Каринэ рассказать не могла.       Так выходит, стреляли в неё?       И она вдруг вспомнила, что в неё действительно стреляли. Стреляли два раза. Второй пулей по касательной ранили в руку. А вот первой… Первой не промахнулись – в этом она почему-то была уверена. Но на ней было только одно пулевое ранение. Все остальные синяки и царапины признали травмами естественного происхождения.       В кого тогда попала первая пуля?       Может, она всё же догнала своих, но кто-то расстрелял их, а она успела убежать? Но кто мог польститься на бедную многодетную семью? Взять с них было нечего, разве только восьмерых девчонок для развлечений нимфоманам.       Но даже если так, даже если семья попалась каким-то отморозкам… Это объясняет то, что в неё стреляли. Но не объясняет призраков, преследующих её до сих пор. И людей в серой безжизненной оболочке, которые её для чего-то ищут.       Каринэ встала и пошлёпала на кухню. Там она включила верхний свет, перетащила Ромку с диванчика на свой тюфяк, заботливо накрыла его покрывалами, вернулась на кухню и включила чайник. Единственный призрак забился под раковину и там сел, обхватив голову руками. Каринэ рассмотрела у него дырку на месте переднего зуба, длинный пролом в затылке словно бы от топора и металлическую пластину на ноге, скреплявшую сросшийся перелом.       Этот не опасен. Этот не будет тянуть к ней чёрные руки, шипеть и обдавать мертвящим холодом. Он приходил уже не первый раз, и Каринэ казалось, что он сам боится её – он никогда не приближался и почти всё время сидел где-нибудь в уголке, обхватив голову руками и время от времени начиная раскачиваться из стороны в сторону.       Каринэ посмотрела на часы. Пять утра. Скоро рассвет, и небо за окном ясное. Подождать, пока встанет солнце, и завалиться спать. Да вообще можно сейчас попить чаю, прийти в себя и залезть Ромке под бочок, даже свет на кухне можно выключить. Что ей один жалкий призрак, который сам от неё шарахается!