Призраки прошлого

      В поход братьев удалось вытащить только в середине мая, когда уже распустились листья на деревьях, солнце припекало сильнее, но приятное весеннее тепло ещё не сменилось невыносимой летней жарой. Снова соваться в потусторонний кошмар никто желанием не горел – и Каринэ в первую очередь – но она уже не могла отступиться, когда наконец-то нащупала ниточку, ведущую к тайне исчезновении её семьи. А братья понимали, что их сестрёнка способна попереться туда одна, и потому пообщались друг с другом и нашли тех, кто не успел вовремя придумать убедительную отмазку, почему они ну никак не могут пойти в поход. Ими оказались Сашка и Вадик да добровольно примкнувший к ним Ромка.       Туристический сезон уже начался, и когда Каринэ сунулась за билетами на вокзал, на обеих вечерних «Ласточках» мест не было. Зато оказались места в пассажирском поезде «Иркутск-Адлер». Поезд был неудобный, вместо двух с половиной ласточкиных часов шёл все пять и прибывал в Туапсе почти в два часа ночи, но выбора не было – автобусом после гонок по серпантину, как прошлый раз, ехать было боязно.       После дежурства – а оно сегодня выдалось спокойным, и ночью удалось относительно нормально поспать – Каринэ сходила в банк заплатить за квартиру, съездила на рынок за новыми босоножками, заставила себя наконец-то после зимы вымыть окна, упаковала рюкзак, и только после этого почувствовала, что её начинает клонить в сон. Однако время уже близилось к вечеру, ложиться спать было поздно, поэтому она, чтобы не маяться в квартире, вышла заранее и прошлась до вокзала пешком. Было ещё светло, тепло, на улицах людно. На привокзальной площади сигналили машины, толпились автобусы, спешили по своим делам люди, на пропускном пункте скопилась очередь, в залах ожидания тоже было людно. Каринэ нашла на табло свой поезд, немного поглазела на толпу, затем вышла на платформу и вспомнила, что забыла посмотреть, с головы или хвоста начинается нумерация вагонов. Впрочем, время стоянки не одна минута, успеет дойти.       С соседнего пути отправился поезд «Новороссийск-Уфа», началась посадка на «Ласточку». Каринэ с завистью наблюдала за пассажирами, а потом сбегала к кассам – вдруг кто-то сдал билет. Увы, надежда не оправдалась. Каринэ вернулась на платформу, услышала сообщение, что поезд «Иркутск-Адлер» задерживается на пятнадцать минут, в связи с чем его стоянка будет сокращена, с сожалением проводила взглядом отправившуюся «Ласточку» и тут почувствовала на себе чей-то взгляд.       Она осмотрелась. На платформе было достаточно много людей. Те, которые стояли поблизости, ею не интересовались, те, что стояли дальше, тоже вроде как были заняты своими делами. А потом пришлось отвлечься, потому что «Иркутск-Адлер» наконец-то прибыл, и Каринэ рванула на другой конец платформы, потому что десятый вагон оказался в начале состава, а не в конце. Вся платформа пришла в движение, люди хватали багаж и тоже спешили каждый в своём направлении. В какой-то момент Каринэ показалось, что среди голов мелькнули до боли знакомые пепельные волосы, сердце заколотилось, но в толпе людей, в сгущающихся сумерках и всеобщей суете это могло и показаться.       В свой вагон она влетела за пару минут до отправления. Там горел неяркий свет, многие пассажиры спали или лежали на своих полках, кто-то ел, пахло огурцами и роллтонами. Место Каринэ оказалось нижним боковым, парень наверху читал с телефона, а на столе стоял пустой стакан в подстаканнике.       Она сунула рюкзак под стол, села, понаблюдала, как поезд медленно трогается и набирает скорость. Остался позади вокзал, а потом и сам Краснодар. Промелькнул Яблоновский, потянулись поля.       Поспать бы сейчас, хотя бы этот час, что поезд будет ехать до Горячего Ключа, потому что потом до самого Туапсе она не уснёт, но внезапное напоминание об Игоре всколыхнуло все чувства, которые и без того не спешили утихать. А прошёл уже месяц. Когда уволился Никита-анестезиолог, месяца, чтобы успокоиться, ей хватило, а вот Игорь, как оказалось, въелся в душу сильнее. Заставить себя не думать о нём не получалось, воспоминания и фантазии пролезали через все запреты. Попытки отвлечься тоже особого результата не приносили. Каринэ попробовала научиться плести макраме, чтобы занять мысли, но руки плели, а голова думала об Игоре. Попыталась вспомнить английский язык, с которым в школе не особо дружила, но он был неинтересен сам по себе, и мысли отвлекались от него на всё, на что можно было отвлечься. Вспомнила свои советы Стеклу и купила альбом и коробку цветных карандашей, но стоило перестать думать о теме рисунка, как рука сама начинала выводить призраков, скелеты, ржавые остовы поездов и заброшенные дома.       И болезненной занозой сидела в сердце тоска, что она ошиблась. Разум говорил, что он женатый человек и что Каринэ для него опасна, чувства смирялись перед разумом, а где-то глубоко шестое чувство твердило – это была ошибка. Непоправимая.       И как тяжело было терпеть и следить за тем, чтобы не начать никому изливать свою тоску. Не жаловаться, не ныть, держать лицо и улыбаться естественно, а не через силу. Но окружающие нет-нет – а замечали, что с ней что-то не то. Правда, списывали всё на весенний авитаминоз и усталость от работы, советовали кушать витамины и утешали, что до отпуска уже недалеко.       Как умершая от последствий аборта девочка стала месяц назад её прикрытием перед Игорем, так и сейчас весна стала прикрытием ото всех. Только не прикроешься от себя самой.       Каринэ положила руки на стол и опустила на них голову.       И снова вспоминалась Стекло. Девчонку выписали недели через две после Вики, и все, с кем она лежала в палате, радостно отмечали это событие, потому что она не нравилась никому. А может быть, у неё точно так же сидела в сердце заноза, что случилось непоправимое, что уже не исправить, и боль выплёскивалась то жалобами, то слезами, то злостью, потому что если держать внутри, эта боль разорвёт душу.       Как легко давать советы другим, и как тяжело самому следовать этим советам, когда сам оказался в такой же ситуации…       Каринэ показалось, что кто-то сел напротив неё, и подумала, что можно разложить полку и полежать до Горячего Ключа. Вздохнув, она подняла голову и увидела, что находится не в поезде, а в лесу.       Она всё же уснула.       Лес был обыкновенным, светлым и без призраков. А на земле под деревом сидела женщина с густыми каштановыми волосами и что-то рассматривала у себя в руках.       Первым порывом Каринэ было спросить, что она делает, вторым – как её зовут. Но потом она решила, что важнее другой вопрос:       – Где ты?       Женщина подняла голову, и Каринэ сглотнула, потому что вместо лица на неё смотрел череп.       «Вот, – она показала Каринэ уродливую тряпичную куклу, которую держала в руках. – Заколку надо снять».       Каринэ присмотрелась и увидела, что на голове у куклы была заколка с пчёлкой – та самая, из-за которой она много лет назад в походе поссорилась с сестрой.       «Сними заколку, – повторила женщина, – она тебе мешает».       Каринэ, ничего не понимая, протянула руку к кукле, но в это время кто-то сзади потряс её за плечо.       – Просыпаемся, через двадцать минут Туапсе.       Каринэ открыла глаза. Она лежала на своей полке в поезде, накрытая одеялом, а проводница протягивала её билет.       – Прибываем в Туапсе, – повторила она.       Каринэ машинально взяла билет, села и посмотрела на часы. Они показывали половину второго ночи.       Впервые в жизни она проспала всю дорогу между Горячим Ключом и Туапсе…       Потом она обратила внимание, что нижняя полка, на которой она лежала, разложена, что сама она накрыта одеялом, второе одеяло у неё под головой, а кроссовки стоят на полу под полкой рядом с рюкзаком.       Как… Она же не ложилась. Каринэ точно помнила, что уснула сидя, положив голову на стол. Неужели она спросонок разложилась и не помнит этого?       – Он в Горячем Ключе вышел, – сообщила ей соседка напротив, паковавшая вещи в чемодан и заметившая её растерянный взгляд.       – Кто? – не поняла Каринэ.       – Мужчина, что с вами ехал, – словоохотливо пояснила она. – Я так поняла, он из другого вагона пришёл, видимо, не успел добежать до своего – остановка в Краснодаре совсем короткая была. Мы даже подышать свежим воздухом не успели… Скажите, если не секрет, – полюбопытствовала она, – а волосы у него свои такие пепельные, или всё же крашеные? В вагоне полутемно, мы всё смотрели, да так и не разобрали.       Мужчина с пепельными волосами! Значит, Игорь на перроне в Краснодаре ей не померещился…       – Свои, – рассеянно ответила она соседке, спохватившись, что та ждёт её ответа.       Значит, это он сел напротив неё в тот момент, когда она уснула. Значит, это он разложил ей полку и уложил её.       И он опять оставил ей свои волны, белым светом струящиеся вокруг неё.       Вагон спал, несколько пассажиров готовились на выход. Кто-то хлопнул дверью туалета, кто-то уже покатил чемодан к тамбуру. За окном тянулась туапсинская промзона, колёса поезда застучали на стрелках. Каринэ медленно обула кроссовки, сложила одеяла, вытащила из-под полки рюкзак и пригладила руками волосы.       Пальцы нащупали заколку, и Каринэ резко вспомнила сон. Она выпутала её из волос – чёлка завитушками сразу упала на лоб – и повертела в руках.       Обыкновенная заколка-крокодильчик, купленная не так давно в каком-то киоске взамен потерявшейся предыдущей. Явно не её имела в виду та женщина из сна. Снять заколку нужно было с куклы.       Зачем?       Поезд начал замедляться, соседка Каринэ, катя за собой чемодан, двинулась к выходу. Каринэ пошла за ней, на ходу заколов чёлку. За окном медленно проплыло здание вокзала, кто-то у кого-то спросил, сколько стоянка. За окном по платформе кто-то спешил за поездом.       Игорь мог разбудить её и наговорить колкостей. Мог не будить и ничего с ней не делать. И мог не приходить к ней из другого вагона. Но он увидел её на вокзале в Краснодаре, он пришёл к ней, он уложил её спать. И оставил ей свои волны.       Может быть, это говорит о том, что он не держит на неё зла и обиды за то, что она не захотела продолжать с ним отношения…       И неуёмная тоска сменилась грустью – горькой, болезненной, но уже не отчаянной. То, что Игорь ей не враг, значило слишком много. И пропахшая влажной хвоей туапсинская ночь, обнявшая её, когда Каринэ сошла с поезда на платформу, показалась не беспросветной, а в чём-то близкой и родной: темно вокруг, темно на душе.       Только всё равно темно…