Фабула Фатума;

— Я тебя ненавижу!        Мирон устало тянет щеки вниз ладонями, оставляя по покрасневшему лицу белесые полосы от своих длинных пальцев. Слава снова. Снова кричит. Слава снова ненавидит систему. И почему именно ему в истинные достался такой дурной и непокорный мальчишка?        Мирон был старше своего омеги всего на пять лет. Славе исполнился недавно двадцать один год, Мирону уже двадцать шесть, а их сожительству годик. Уже год, как Фёдоров демонстрирует железные нервы. Год, как альфа показывает, что он лучший из всех, кто только мог забрать Карелина. Тот и так был «старой девой», сидя у родителей на шее до двадцати лет, когда Мирон поехал к ним на поклон. Обещал лучшие условия, любовь, не обижать. И всё исполнил! А Слава всё равно в одиночку воюет с системой. Только ей-то насрать, а вот Мирон очень даже страдает.        Мирон забирал Славу девственником, и таким же тот и оставался спустя год совместной жизни. Фёдоров — молодой и сильный альфа, ему выть хочется. Не изменяет, держится, нервный правда моментами, но старается. А Слава всё брыкается: «истинность сказки, всё пиздеж, ты такой же как все, ты чуть ли что сдашь меня в места для неугодных».        У Мирона принципы — силой омегу не брать, хоть закон и позволяет. Совесть ему не позволяет. Помнил, как отец обращался с папой... и клинит, всё. Не может он также обижать омегу. Пусть и родился сильным полом. Сам прогрызал себе путь к уважению, к чете «сильных мира сего», чтоб его и его омегу уважали, не трогали без разрешения из-за запаха только. — Я просто решил поставить тебе гребанную метку, Слава, это нормально. Ты мой, — холодно, но внутренне на грани взрыва отзывается Фёдоров. — Маленький идиот, когда на тебе появится этот херов укус, к тебе точно никто не будет приставать без моего на то разрешения. Я тебя защищаю. — Ты лишаешь меня свободы, — Слава тоже почти рычит, зажимая рукой место, где должна была быть метка. Но вместо неё виднелась лишь рваная рана. — Окончательно, — он все ещё недовольно смотрит на Мирона и на дорого отделанную гостиную. — Я не свободен в той же степени, что и ты, — Мирон от злости сжимает в руках обивку кресла. Ещё и течка у Славы вот-вот, снова пахнет на всю квартиру. Фёдорову уже проще повеситься, но он старается не повышать голос, хоть и цедит сквозь зубы. — Пометь я тебя, никто бы в жизни к тебе не сунулся, идиот. Шугались бы.        Что-то внутри ломается, это и годовое воспитание, и натура омежья. Она требует подчиняться немедленно, по первому зову своего альфы. Да вроде и мысли у Мирона трезвые, не как у собственника, да и не ведёт он себя так же, как другие альфы. Но гордость внутри волком воет, а гордыня подпевает, науськивая Славу, что так нельзя, что нельзя давать слабину. Где метка, там и «моя собственность», там и дом терпимости для омег, с которыми больше не хотят играть альфы. Здесь же так просто стать неугодным. — К тебе и ко мне все относятся по-другому. Ошибка молодости, которую можно не брать в расчёт, — в голосе Славы истеричные нотки. — Да даже если ты там про любовь петь будешь, не поверят. Тебе всё можно! И спать с кем хочешь, и когда, и всё... — Тогда какого хера я не трахался с того момента, как тебя нашёл?        Мирон от бессилия бьет кулаком об стену, хоть куда-то бы вылить внутреннее напряжение. Он Славу хотел на инстинктивном уровне, уж не говоря про обычные потребности организма и гона раз в месяц. Последние 12 месяцев — настоящая пытка.        Фёдорова рвёт ярость на мелкие клочки. Он даже не знает, куда её выместить. Куда себя спрятать от Славы? Вернуть Карелина родителям? Они его отдадут первому альфе, который захочет. И Мирон проебет истинного. Навсегда. А человек, которого он любит, попадёт в круговорот бед и проблем. — Думаешь, мне проблематично взять тебя силой? Думаешь, не цени я тебя, ты бы ещё был здесь за такое поведение? О чем ты вообще думаешь, раз делаешь такие выводы? — Откуда я могу знать, какие игры в твоей голове? Откуда я могу знать, что ты правда ни с кем не ебешься?        Для Мирона это была явно последняя капля! Чуть больше года, как он только забрал Славу к себе, он даже и не мыслил о других омегах. Он не представлял себе измену. Он не хотел изменять. Он целый год дрочил с утра, дрочил каждую Славину течку, запираясь в туалете. Он не мог взять Славу силой. И не мог изменить. Вот и боролся как мог. Он герой в собственных глазах! Хотя раньше всегда не дотягивал для себя любого почетного звания. А тут его обвиняют в том, что он нагло ходит налево. Неужели Слава так старательно игнорировал его мучения? Или Карелину в принципе на него априори насрать?        Мирон уже через секунду сжимал грудки Славиной кофты в руках, притягивая к себе. Слава был выше, но сейчас он казался совсем крошечным, а в его глазах впервые блеснул испуг. Сильный. — Не смей обвинять меня в изменах! Я ни разу не прикасался к другому омеге с того момента, как нашёл тебя. Ни разу. Я о других даже не думал.        Измена ведь не только в теле, она в первую очередь в голове. И пока в мыслях он видел, хотел и желал только лишь Славу, ему было до рвоты противно наблюдать других омег, желающих попасть к альфе с более высоким статусом.        Он говорит зло, но, замечая в глазах Славы испуг, отпускает его и лишь пинает кресло, отходя подальше. Сам себя пугается, сконфуженно тянет вниз закатанные рукава рубашки. И смотрит виновато, но взгляд гордо опускает в пол: нельзя терять лицо перед омегой. — Поздно. Нам уже спать пора. Жду через пять минут.        Он испугал Славу. Впервые. Он впервые смотрел в эти глаза и видел страх в них, первобытный, точно дикому животному перед лицом помахали горящим факелом. Он же весь сжался. Он смотрел на Мирона, как на предателя. Слава смотрел на Мирона так, точно видел впервые.        Фёдоров улёгся на кровать, прокручивая в голове всё те же воспоминания. Кто он такой, чтоб причинять боль человеку, которого любит? Сам ведь твердил себе всю жизнь, день за днём — нет уважительной причины обидеть свою родственную душу. И тут взгляд Славы стал для него точно серебро для оборотня. Смертельно.        Он привычно считал, через сколько Слава придёт. Обычно он приходил спустя ровно тридцать семь секунд по истечению указанного срока. Его всегда забавляло, что Славиной смелости хватало лишь на тридцать семь секунд. На самом деле, ровно столько у Карелина получалось сдерживать свою совесть.        Сейчас прошло лишь минуты три, а Слава уже осторожно ложился рядом, забираясь под одеяло к своему альфе. И спиной к нему. Карелин не обижен. Слава испуган, и от этого страха даже мелко дрожит. И Мирон обнимает его тихонько, прижимает нежно-нежно к себе, касаясь губами плечика. — Прости меня, я не хотел, — искренне выдаёт. С детства учили, что альфа не должен извиняться перед омегой, что не по статусу. Но Слава не просто какой-то там омега, он его омега, и он должен быть счастлив.        Слава не отвечает. Ни сарказма, ни яда, ни шуток. Он молчит. Холодно так становится, несмотря ни на тёплое одеяло, ни на объятия. Мирона точно целиком запихнули в гроб и закопали под сырую землю. Он поёжился от мурашек, прислушиваясь к чужому дыханию.        Всхлип. Одинокий и тихий. У Мирона сердце пропустило удар. Слава прямо сейчас плачет. Нельзя включать свет. Фёдоров готов погибнуть из-за чужих слез, что вызвал он сам. Он не готов рисковать Славиной гордостью. Такое сейчас однозначно его растопчет в пыль. Так нельзя.        Фёдоров крепче его обнимает, совсем прижимая к себе, собираясь что-то такое важное сказать, но мысли никак не собираются в слова. Только Слава его опережает — он разворачивается к Мирону лицом, быстро-быстро, чтоб сразу уткнуться в грудь, и начать рыдать уже в голос.        Славе стыдно за свои эмоции, стыдно, что он такой весь из себя сильный и независимый, но теперь ревет Мирону в грудь, потому что сам во всем виноват. Однозначно, это жалкое зрелище. Даже гордость внутри отключается, разочарованная таким поведением, а омежья натура однозначно диктует новые правила — сейчас так можно.        Хотел ударить Мирона побольнее, а в итоге испугался сам. Да так сильно, что испугал этим разъяренного Фёдорова. И ещё тот перед ним извинялся. Извинялся за реакцию на провокацию. Альфа извинялся за реакцию на поведение, недостойную настоящего омеги. Такого, которого бы желали. За Мироном вон, толпы таких верных и послушных бегают. Толпы омег, которые хотят только его, которых не надо уламывать, которых не надо уговаривать, выдвигая разумные доводы. Захотел и сделал, только и всего. А Фёдоров что-то носится только со Славой, прижимает к себе, гладит по спине. И снова извиняется!        Славе было страшно. Но пару секунд. Сейчас он плачет скорее от бессилия перед всем: своим характером, омежьей натурой, Мироном, системой, общественным мнением, ярлыками и стандартами. Да узнай кто, как омега ведёт себя с Фёдоровым, засмеяли бы напрочь! Не пугались бы так запаха, как боятся его сейчас!        Наверное, поэтому они перестали ходить на ужины. Слава думал, что Мирон просто его брать с собой перестал. А потом увидел по телевизору репортаж с одной из таких встреч. Кресло для Фёдорова и его спутника свободны. Альфа мирно дремал в кресле, пока там веселились. Мирон любил бывать на таких мероприятиях. Светские беседы, дорогие вещи, дешевые люди. Не все, конечно. У Мирона были друзья, и они были даже сообразительными. Не пустышки. А были те, с кем Фёдорову приходилось общаться по статусу. Их Слава не любил, у них одно на уме.        Так Слава взбрыкнул на одного из представителей особо отсталых на одном из вечеров. В самом начале их с Мироном отношений. Альфа дома постоянно твердил: «Полезут — разбираюсь я». Но Карелину было очень важно показать своё «фи». И на то, что Мирон его одернул, тот никак не среагировал. Высказываний не было, ругани тоже. Фёдоров тогда лишь грустно сказал кому-то близкому по телефону: «Он меня совсем не слушается». Слава собой гордился, ну, первые минут пять, может, десять. А потом что-то внутри жалобно заныло — он обидел своего альфу. После этого на встречи они не ходили.        Слава был уверен, что это из-за его поведения. Мирону же осточертели грязные комплименты, отпускаемые в сторону его родственной души, а последней каплей стал тот, который был едко высказан в лицо. Фёдоров очень хотел напомнить, чей это омега. Но Карелин его опередил. И теперь, по велению статуса, Мирон был обязан приструнить именно омегу. Иначе — удар по тому, что он строил ни один год. Фёдоров не журил его на публику, дома тоже не смог. Он защищался. Омега — это не вещь, не принадлежность к альфе, а живой человек. Настоящий. Не игрушка, не кукла, не марионетка в чужих руках. Тогда он сказал лишь: «Слава, держи, пожалуйста, себя в руках». Потому что его омега разделяет его положение в обществе, а не является дешевой побрякушкой. Потому что за любым сильным альфой должен стоять не менее сильный омега.        А теперь Слава плачет ему в грудь. Громко и пронзительно. Мирон помнил, как в детстве слышал плач папы. Отцу было плевать. А Фёдоров обещал себе, что никогда он не станет таким, как его родитель. Он никогда не доведёт до слез своего родного человека, не будет изменять налево и направо, не будет угрожать сдать в дом терпимости. Не будет. Потому что он помнит, как было больно ему самому, когда на собственный восемнадцатый день рождения он получил в подарок квартиру и известие, что папа теперь «не угоден». Мирон нашёл, где он. Больше возвращаться туда Фёдоров не захотел. Даже, чтоб пообщаться с человеком, который научил его тому, что сейчас не умеет ни один альфа. Просто любить. Не за что-то, а просто так. — Умоляю, прости меня, — еле слышно произносит Мирон, точно молится, а не говорит со Славой. Он запускает руку в мягкие и непослушные волосы, гладит, целует, прижимает к себе...        Альфа и молит. Смешно. Сюрреализм. Но ничего не может с собой поделать. Сердце обливается кровью, когда он слышит эти всхлипы. Неужели гены взяли своё, и Мирон сейчас выглядит, как монстр, которого он был вынужден называть своим отцом? Конечно, тот был белым и пушистым в сравнении с многими альфами. Чертова фальшивая интеллигенция. — А хочешь мороженое, Слав? У нас осталось в ведёрке. Ну, не надо плакать. Правда, радость моя, ну не плачь. Я всегда всё буду делать для тебя, не реви, — то просит, то просто уговаривает Мирон. Кажется, мысль о мороженом омеге понравилась. Тот даже затих. Тогда Фёдоров смог спокойно присесть на кровати, чувствуя кожей мокрый след от чужих чувств. — Я самый отвратительный омега, да? — тихонечко спрашивает Слава, еле-еле приподнимаясь на локтях. Не хотел, чтоб можно было хоть как-то разрешить следы от слез на лице. — Ты? Ну что ты говоришь такое, — спохватывается Мирон, пододвигаясь поближе. Руки осторожно кладёт на чужие щёки, заглядывая в глаза. — Ты самый сексуальный и привлекательный омега, крайне умный и начитанный. Ты не отвратительный, — уверенно говорит тот, оставляя поцелуй на чужом лбу. «Просто слишком упрямый», — так и застывает на языке. Нечего это вслух озвучивать. Только продолжат ругаться. Сейчас уже пора спать, а не выяснять отношения.        Фёдоров в полутьме квартиры бредёт по коридору на кухню, вытаскивает из морозилки ведёрко с мороженым, берет столовую ложку и возвращается в спальню. Слава, кажется, уже немного пришёл в себя. Мирон никогда не разрешал есть в кровати, но сегодня точно день сплошных исключений из правил. Он протягивает нехитрый набор «спокойствия» Славе, а сам рядом ложится, прислушиваясь, как тот вскрывает упаковку и ест. Медленно. И все ещё время от времени всхлипывает.        Не манипулирует. Ему правда больно. Мирон это знает и чувствует. Осторожно поближе двигается, обнимая сидящего Славу за пояс. — Не надо, — жалобно просит омега, хотя в голове уже проскальзывают привычные холодные нотки. Опять всё сначала. Мирону казалось, что пережитые вместе истерики делают людей ближе друг к другу. А не возвращают всё на круги своя: привычное непонимание и дистанция.        Мирон ничего не говорит против. Он никогда и ни за какие деньги не станет похожим на своего отца. Поэтому, глубоко вздохнув напоследок запах Славы, Фёдоров откатывается от него на свою половину кровати и, уткнувшись носом в подушку, пытается заснуть под тихое чавкание.

***

       Маленькая комнатка просторной квартиры в Лондоне. Мирон снова глядит в окно, замечая привычную серость и тоскуя по совершенно другой. Пасмурное небо, конечно, везде одинаковое, но Ленинградское ему роднее. — Мирон, — ласково зовёт голос с кухни, оповещая, что завтрак готов. Снова им завтракать вдвоём, потому что отец не ночевал дома. Мирон вообще плохо помнил, когда тот регулярно оставался ночевать. Наверное, это было в какой-то другой вселенной, не в той, в которой оказались они.        В других вселенных, как говорил коллега отца, не так всё привлекательно. Где-то и омеги правят, где-то их сковывает какое-то мнимое равенство, где-то устои закрепили главенство альфы, но при этом полное уважение слабого пола. Мирону такая вселенная нравилась. На это ему сказали, что он слишком мал, чтоб оценить все прелести превосходства в каждом пункте. Фёдоров рос, но этих пунктов до сих пор оценить не смог. — Ну где ты бродишь, родной мой? — голос приближается, знакомые неторопливые шаги точно следуют в комнату. Видно, Мирона унесло, как обычно, глубоко в мысли, и он не заметил, как прошло слишком много времени с того момента, как папа его звал. Поэтому он пришёл за ним сам, привычно потрепав по кудрям. — Я бы хотел, чтоб отец не возвращался ещё сутки, — честно признаётся Мирон, поднимая глаза на папу. Ему снова точно лет девять, и он слишком маленький, чтоб противостоять огромному миру.        Папа с добродушной улыбкой опускается на колени, заглядывая Мирону в глаза. У Мирона от него никаких общих черт на лице. Только в характере. Омега придерживает за руки и коротко целует сына в лоб. Отец говорил, что это не даёт стать настоящим альфой, быть сильным, закалить свой характер. Отец говорил, что телячьи нежности всё портят. Настоящего мужчину определяет его строгость и внутренний стержень. Но Мирон не знал, что придавало бы сил больше, чем эти касания губами лба, точно ритуал. — Я бы без твоего отца совсем пропал, Мироша, — ласково отзывается старший. — У альф иногда бывают недостатки, но уж вот такая у нас, омег, доля: любить и прощать. Когда-то ты найдёшь своего омегу и сделаешь всё иначе, да?        Мирон уверенно кивает. С его омегой всё будет иначе! Он будет носить его на руках, будет целовать нежно по утрам и никогда не позволит тому плакать! Не будет в его доме переживаний по поводу его местоположения. Он всегда будет рядом с истинным. — Знаю, что всё сделаешь правильно, — отзывается с улыбкой папа, поглаживая по кудрям маленького Мирона. — Я бы хотел увидеть твоего любимого, когда ты подрастешь. Познакомишь нас? — Обязательно! И будешь с нами всегда, подальше от отца...        А потом снова страшные кадры из дома терпимости. Украдкой, когда заходишь, не озвучивая на входе фамилию, когда не просишь встречи с кем-то конкретным, когда не хочешь приватной атмосферы. А просто ходишь и смотришь. Точно перед тобой товар, а не драгоценные омеги.        Так мирный сон со сценами из детства превращается в кошмар. Мирон просыпается, устало потирая лицо. Экран телефона слепит глаза, а время на заблокированном экране оповещает, что до будильника ещё двадцать минут. Слава тихо посапывает на другой половине кровати.        Фёдоров ощущает себя потерянным. Прокручивает в голове вчерашнюю ссору, происходящее за день. Прокручивает в голове сон. Вспоминает картинку до малейших подробностей. Молодой папа, который всегда старался выглядеть для сына самым счастливым. Это сейчас Мирон понимает на все сто процентов, какой мукой была жизнь с отцом.        Был ли этот диалог на самом деле? Просил ли папа познакомить его с родственной душой, как только они найдутся? Или это всё лишь плод больного воображения Мирона? Черт его знает. Но он бы очень хотел выложить всё, что с ним сейчас происходит папе, обнять его и тихо просить о поддержке. Снова оказаться маленьким.        И Славу познакомить с родителем, как второго главного омегу в жизни. Возможно, у Мирона ещё важные омеги появятся — если Карелин родит. Но, судя по их личной жизни, Слава пока вообще о родах не думает. Даже не представляет их. Да и сам Мирон, как только Слава перестанет играть в тибетского монаха и разрешит себе отдаться плотским утехам, явно не захочет делить тело омеги ещё с кем-то пару годиков точно. Даже с их ребёнком.        Мирон целует Славу в лоб, а потом уже полностью выбирается из кровати. Босые ноги касаются холодной поверхности — пора бы уже купить ковёр на паркет. Он идёт в душ, сразу включая воду погорячее. И на ходу пишет лучшему другу, своему заместителю, что сегодня его не будет на рабочем месте — появились дела поважнее. Евстигнеев шутит про течку, на которой ему наконец хоть что-то обломится, а сам Мирон грустно улыбается: ради такого он бы не на один день выходной взял, а ушёл в заслуженный отпуск.        Теперь телефон подальше и стоять подольше под тёплыми, немного обжимающими струями воды, поднимая лицо к потолку. Он уже забыл, когда его тела касались омеги, а не вода. Иногда безумно хотелось ощутить поцелуи, пусть даже фальшивые, где-то под сердцем. Или немного выше, ниже, правее, левее... везде. Почувствовать, что Славе он интересен не только как альфа, не давший остаться дома на шее у родителей.        Мирон проводит ладонями по лицу, пытаясь смыть с него отпечатки дрёмы. Он пытается задержаться подольше под горячей водой, пока сердце не начинает сбиваться с ритма, а дышать не становится проблематично из-за скопившегося пара. Да, бани — это точно не его развлечение.        Гардеробная. Белье, рубашка, джинсы. Посмотреть то, что он когда-то покупал Славе, но тот отказывался это носить, потому что это всё расценивалось как попытка превратить его в личную шлюху. Выбрать все-таки тому рубашку, погладить её. И только после этого вспомнить о необходимости есть с утра.        Кофе выходит чересчур крепким. Слава такой не будет, поэтому Мирон следом заваривает чай, ну и ставит молоко в холодильник остужаться, чтобы у омеги был выбор. Слава очень уж любит выбирать.        В ожидании пробуждения истинного, Мирон допивает сваренный кофе, отвлекаясь на чтение какой-то малоувлекательной статьи о сносе детского дома. Действительно, прекрасная же территория для построения нового коттеджного посёлка для властьимущих. Надо узнать у Славы, хочет ли он за город? А там и книжка, прочтение которой он откладывал полгода. Мирон не знает, сколько он уже читал, когда наконец услышал шаги, приближающиеся к кухне. — Доброе утро, — немного удивлённо тянет Слава, явно не ожидая увидеть своего альфу так поздно дома. — Ты из дома сегодня работаешь? — судя по выражению лица, Карелина этот факт даже расстроил.        Парадоксально! Его папа всю жизни мечтал о том, чтоб отец оставался дома. Плакал, когда тот не ночевал или предпочитал работать даже в выходные, не покидая кабинета. Славе же хочется свободы: быть дольше без Фёдорова, быть вообще без него. Может, это семейное проклятие? Когда в паре вечно любит только один.        Мирон забрался выше отца. Его запах более угрожающий для окружающих. И главный показатель, которого он добивался всю жизнь, — его имя знает каждый. Если кто-то захочет узнать, кто такой Ян Фёдоров, то ему это объяснят (даже интернет ресурсы, что для Мирона было особенно показательно) не через личные заслуги альфы, а «отец Мирона Фёдорова». — Не работаю вообще, я выходной взял. Очень уж захотелось тебя кое с кем познакомить, — мягко говорит Мирон, понимая, что после вчерашней ссоры их поездка к дому терпимости будет максимально пугающей для Славы. — Я тебе погладил рубашку. Надень её, тебе будет к лицу, — спокойно и даже невозмутимо диктует он. — Не обращай внимание только на обстановку места. Ты подождёшь в машине, и выйдешь, когда я позову. Там просто... долгая история и сложная ситуация, но это важно для меня. Очень. Но ты всё поймёшь на месте или когда мы поедем обратно домой. И можешь плотно не есть, пожалуйста, — тихо просит Мирон, понимая, что Славу стошнит от вида омег в подобном заведении, — мы позавтракаем в каком-нибудь ресторане или в кафе, я давно тебя не баловал. — Как скажешь, — безразлично вздыхает Слава, удаляясь из кухни.        И ничего больше. Только тихое: «как скажешь». Никакого диалога с утра, ни поцелуя в щеку, ни момента благодарности за крышу над головой, тёплую кровать и еду. Мирон дал ему всё, чего не было у других омег, но тому все равно было мало.        Через секунды в ванне слышится поток воды, и тогда Мирон позволяет себе стон беспомощности. У него, кажется, уже проблемы с агрессией из-за долгого воздержания. Злиться начинает за пару секунд, а потом не знает, как это выместить. Так хочется взять этого непокорного мальчишку и…        Сделать ему хорошо. Даже, если не в постели. Просто сделать так, чтоб тот был счастливым, а не мышью, загнанной в угол. Но у Мирона вряд ли это получится, причём всего по одной причине: Слава не хочет, чтоб его делали счастливым. Карелину не нужна помощь от альфы, ему в принципе альфа не нужен. Только если как гарант, что будет жильё, еда и никто не пристанет на улице. Славе не нужно сильное плечо, защита, тот, кому можно довериться.        Славе нужна революция. Но дело это изначально провальное, Мирон понимал это на сто процентов. Омеги, которые связаны с альфами без высокого положения, не имеют мечт на счастливое будущее и стержня, необходимого для такой борьбы. Альф, которые при вседозволенности поддержали бы идею равенства, Мирон не знал. Он сам не грезил чем-то вроде равноправия, чем плохо омегам быть за спиной своего альфы, если тот его уважает? Есть, конечно, проблема, что не все альфы уважают омег, но это не решить только наделением омег правами. Это долгий и крайне мучительный процесс перевоспитания большей части населения. И всё равно часть из них будут обижать даже омег с правами. А что насчёт омег из «высшего света»? Тех, которые в любимчиках у сильных мира сего? Все они, кроме Славы, вполне довольны своим положением — еда, вода, роскошное жильё, поездки по всему свету. Им не нужно работать, стараться. Им достаточно просто быть с альфой.        Мирон снова глазами скользит по строчкам из книги, вчитываясь в описание какой-то комнаты. Детали — вещь крайне важная. Иногда без них невозможно понять совершенно ничего, поэтому он для себя отмечает даже цвета флакончиков, стоящих на описанном комоде справа от кровати главного героя.        Допивает очередную чашку кофе, как наконец появляется Слава. Волосы уже высушены, встрепанные, точно тот потерял расчёску. Вместо отглаженной лично Мироном рубашки — худи. На нем есть пятно от соуса, который никак не отстирывается. В химчистку Слава не дал отнести. И джинсы, которые скоро протрутся на коленях. Хоть носки без дырок. Хотя их, в отличие от всего остального, никто не увидит.        Мирон совсем меркнет. Он Славу любил, конечно, не за наряды. Но так омега очень показательно вытер ноги об его «мне это важно». Точно то, что имеет значение для Фёдорова, не имеет для Карелина веса вообще. Альфа кривит недовольную улыбку. — А я вроде упоминал, что эта встреча для меня будет очень важна. Спасибо, — выходит довольно ядовито, и Мирон гордо поднимается с кресла. — Идём в машину. — Просто ручные обезьянки не всегда слушаются своих грозных хозяев. Может, ещё и на цепь меня посадишь? Решил он, как я должен одеваться, — так же ядовито отзывается Слава, сверкая глазами с самым ярким чувством триумфа. — Иногда я хочу купить кляп, чтоб ты просто помолчал, — холодно отзывается Мирон, всё с таким же померкшим взглядом. — Пошли в машину, Карелин. Ты уже мне всё показал и доказал.        Мирон проходит мимо, устало следуя в коридор. На языке у Славы вкус победы почему-то стал отдавать горечью.