Фабула Фатума;

       Слава редко видел за рулём самого Мирона. Чаще это был молчаливый водитель, который не особо интересовался происходящим в салоне. Карелин был уверен, что это бета, хотя иногда в его голову прокрадывались и другие мысли — Мирон вполне мог заставить омегу или альфу есть подавители за дополнительную плату, только бы никого не смущали своим запахом в салоне.        Славе казалось, что если альфа выполнит чей-то приказ, то его запах в миг станет похожим на омежий. Но на деле всё, оказывается, не так: запах у каждого альфы всегда одинаковый, просто чьих-то имён боятся, поэтому и к их аромату относятся более настороженно. Вот и всё. Каждая мелочь в этом мире измеряется просто отношением людей к ней.        Когда Мирон за рулём — это красиво. Слава всегда украдкой поглядывал на чужие руки, понимания, что дышать тяжелее явно не из-за ремня безопасности. Это ведь тоже можно к искусству отнести — вот так водить. Мирон от дороги вообще не отвлекается, движения все быстрые и точные, но не торопливые. Раньше Фёдоров ещё немного отвлекался от дороги и поглядывал на Славу, заставляя того смущаться и прятать взгляд: мол, нет, никто не восхищается твоими руками. Длинными пальцами, которые умело скользят по рулю или быстро опускаются на коробку передач.        Сейчас взглядов не было вообще — Мирон смотрел только на дорогу. Карелин только больше ощутил свою ущербность: и на революцию никого поднять может, и лишился взглядов альфы, который опекал его и даже, вроде как, любил.        Мирон говорил, что ему важна эта встреча. Но Слава даже не представлял, с кем ему придётся увидеться из знакомых Фёдорова. Почему именно эта стала важной? Неужели тот решил познакомить непокорного омегу с родителями? Нет, бред. Мирон вообще о родителях с ним не говорил, а при упоминании отца закатывал глаза. Да и в принципе общий вид альфы из-за таких разговоров был таким, точно его сейчас стошнит.        Слава редко Мирона видел не просто сердитым, а злым. Но однажды, когда на каком-то ужине пузатый альфа в дорогом костюме стал обсуждать с ним его отца, Карелин был готов поклясться, что Мирон разломит вилку от кипящей внутри ярости. При этом его лицо было невозмутимо, да даже спокойно. Только жалобно звякнувшая вилка напоминала, что что-то идёт не так.        Слава после ужина пытался выяснить, что так задело Мирона. Даже пытался отвлечь того шутками! Правда, пытался высмеять, кажется, не самую приятную для альфы тему. Тогда Фёдоров снова привычно молчал, слушал, а потом, когда терпение было уже на исходе, ляпнул, что им давно пора спать. — Ты же помнишь? — спрашивает Мирон, отвлекаясь от дороги буквально на секунду, чтоб его взгляд коснулся нежной кожи лица омеги. — Не пугайся, ты всё поймёшь, когда познакомишься. Не паникуй только. — Так ты мне скажешь, куда мы едем? — немного с вызовом спрашивает Слава, пытаясь за тон запихнуть страх и волнение. Судя по ухмылке Мирона, которая обозначала «всё, как всегда» у него получилось очень даже неплохо. — «Капернаум», — отчеканивает Мирон название борделя, которое очень хотел бы навсегда забыть. Это одно из самых престижных «мест сбыта» неугодных омег. Хорошее питание, хорошее обслуживание и, естественно, восторженные отзывы альф. Всё бы прекрасно, Фёдорову было бы даже всё равно, не будь там человек, который его воспитал. — Поэтично, — натянуто выдаёт Слава, руками вжимаясь в кресло. «Не бойся» и «Я тебя никуда не сдам» в данных обстоятельствах совершенно не успокаивают и не придают уверенности. — Почему у такого места библейское название? — Я даже знать не хочу, — отзывается Мирон, глазами зацепившись за светофор. — Ненавижу это место, не вжимайся в кресло, я тебя там не оставлю. Максимум, куда я тебя отвезу, если мы никак не уживёмся, это обратно к родителям. Никто не заслуживает оказаться в «Капернауме» или в подобных заведениях. — И мы туда едем в воспитательных целях? — спрашивает Карелин, немного расслабляясь. — Покажешь мне убогую жизнь, чтоб я больше радовался тому, что оказался с тобой, а не там или в похожем месте? — Ты разве ребёнок, чтоб тебя воспитывать? — спрашивает Мирон, Слава сразу распознаёт железные нотки в его голосе. — На овчарку ты тоже не похож, чтоб тебя дрессировать кнутом и пряником, — добавляет он, забирая у Славы прекрасную возможность пошутить. — Я же сказал, у меня там важная встреча, очень важная, и мне нужно тебя познакомить с этим человеком. — И этот человек расскажет мне, что ты самый лучший альфа? — Я надеюсь, что у этого человека появилось осознание, что фамилия Фёдоров и «самый лучший альфа» — это антонимы.        Мирон не понимал, как его папа после всего перенесённого умудрялся всё ещё любить отца. Его возненавидел даже он сам, хотя, казалось бы, лучше альфы никто не поймёт как это соблазнительно иметь карт-бланш абсолютно на всё. Но на самом деле, никто лучше ребёнка не прочувствует боль своего родителя, которого взамен на любовь раз за разом смешивали с грязью.        Внутри у Мирона ненависть к отцу росла с каждым вздохом второго, даже когда он слишком далеко, чтоб столкнуться лично, мужчина ощущал, как тому хорошо и беспечно живётся, пока папа находится в «Капернауме». У Фёдорова бы не хватило мужества спросить, как с ним там обращаются. Услышать, что кто-то касается отца за пару купюр — убийственно. Мирон давил на управление и статусом, и связями, и деньгами. Но нельзя выкупить сданного омегу из борделя. Никому. Из некоторых мест дороги обратно просто не существует. Поэтому место, названое в честь города, где Иисус творил свои чудеса, для Мирона стало современным аналогом ада.        Тишина затянулась. Слава бы поспорил с выражением, что «самый лучший альфа» и Фёдоров — антонимы, но другая позиция никак не давала покоя: альфа не может быть лучшим. Альфа — это почти монстр. Страшное, отвратительное чудовище, которому позволено слишком много. И многим из них держаться бы от цивилизации подальше: в лесах, в горах, да где угодно. Только бы не давили на тех, кто слабее.        Слава никогда не позволял кому-то думать, что он из тех, кто не сможет за себя постоять. Карелин даже подрался с альфой в старших классах. И он не вышел из этой драки побеждённым. Родителей вызвали в школу. Отец дома устроил самую настоящую выволочку. Папа не знал, что в его воспитании так повлияло на Славу. Но сам омега считал, что его воспитание самое правильное. Он мог за себя постоять, никто и никогда не ранил его. И почему нельзя было порадоваться, что он смог поставить на место альфу, который решил, что омега – это априори игрушка кого-то? Где здесь проблема в воспитании? Но в мире почему-то все думают совсем иначе. — Посмотри, какой сад. Я помню, когда он ещё цвёл, — с улыбкой замечает Мирон на светофоре, пытаясь разбавить их тишину и отвлечь Славу хотя бы на немного. — Ты гулял здесь маленький?        Слава поворачивает голову к окну, разглядывая сад. Кусты засохли. Видно, правительство перестало тратить бюджетные деньги на его содержание. Скамейки оставляют желать лучшего: дерево давно выцвело под редкими лучами солнца, а лак полопался. Деревья, что должны были цвести, переплетаясь кронами, лишились даже редких листочков. Казалось, что они так и застряли навечно, пытаясь дотянуться друг до друга. Ветви напоминали руки, раскинутые для того, чтоб принять другого в своих объятиях. А некоторые деревья… точно люди, застрявшие в немом крике. Ужасно. — Выглядит крайне прискорбно, — замечает ядовито Слава, но взгляда не отвёл. А потом вздохнул поглубже и всё-таки решил ответить нормально. — Я в детстве много шкодил, и отец не брал меня никуда. Наказывал так. Я дома сидел постоянно. Меня никуда не пускали, — довольно грустно продолжает он. — Хочешь… съездим куда-то сегодня или завтра? В парк аттракционов, например? — предлагает Мирон снова переводя взгляд с дороги на Карелина, но быстро возвращая его обратно. Смотреть на поникшее лицо собственного омеги — такое себе удовольствие. Особенно, когда оно полно ненависти к тебе самому.        У Славы, выходит, детства совсем не было. И это как-то больно в альфе отзывается, неприятно. Точно в растворимом кофе оказалось слишком мало кипятка, и он оставляет неприятный осадок в глотке. Мирон морщится, выезжая наконец на дорогу, ведущую ровно до «Капернаума».        Каким бы ужасным не был его отец, детство Фёдорова было полно разных событий. Совсем маленьким его возили в цирк, в театр на несерьёзные постановки, причём на представлениях всегда была вся семья. Они ездили в разные парки, за город, к морю или в горы. Когда он стал постарше, сменились и развлечения. Его отводили на занятия с изучением иностранных языков, а потом во время каникул у него была своеобразная практика — они ездили в другие страны, и Мирону позволялось самому делать заказы для семьи в кафе, гулять с местными детьми. Постановки в театрах стали серьезнее, на полке в комнате появлялись новые книги, а иногда и на новых языках.        А потом его первый званый ужин. Отец взял только его, папа оставался дома. О, как ему там не хватало папы с его добрыми шутками и хорошим чувством юмора! Мирону было шестнадцать — молодой альфа с амбициями, хорошая семья со звонкой фамилией, куча перспектив. А ещё он был свободен. Омеги, приглашённые для «развлечения» гостей, липли к нему в надежде приблизиться к местечку под солнцем. Но Фёдоров их не хотел. Они были пустыми и неинтересными. Абсолютные… нет, нельзя называть их тем словом. Их в это превратило общество.        Взрослые альфы же вели себя до ужаса омерзительно. Мирон так не касался до сих пор до собственного истинного, как они трогали своих и чужих омег на всеобщее обозрение. И им было абсолютно наплевать. Фёдоров считал, что такое отношение к омеге оскорбляет даже самого альфу. Но ещё больше его оскорбляло, что отец ничем не отличался от остальных. Молодого Мирона тоже уговаривали научиться «правильно» обращаться с омегами, но тот отказался, ссылаясь на какую-то самую глупую причину, что только и была в его кучерявой голове. Теперь он её и не вспомнит.        «Правильно обращаться с омегами» Мирон учился сам. Без этих ужинов глупых, пафосных, отвратительных, но положенных им по статусу. То, что ему предлагали попробовать на ужине, он попробовал без лишних глаз. Это был его одноклассник. Милый омега, трогательный. И в ту ночь Фёдоров старался сделать так, чтоб удовольствие было не только у него. Спрашивал потом, в порядке ли тот. Омега был крайне польщен таким отношением. Дожили, думал тогда Мирон, людей поражает вежливость и забота. Позже партнеров было больше — и в элитных борделях, о которых Мирон забыл, как только его собственный папа попал в «Капернаум» по решению отца, и просто среди знакомых. Но подход не менялся — аккуратность, забота, волнение о чужом удовольствии. Даже, если пьян. Даже, если гон. Но Славе-то это не объяснишь! — Никогда не интересовался, — отрицательно качает головой Слава. — Поздно начинать, — продолжает омега, хотя, на самом деле, он очень даже хотел.        Ему всегда хотелось, чтоб у него это было, как у других омег — детство с сахарной ватой, в парках. Увидеть больше, узнать больше. Провести время всей семьей. Поэтому званые ужины были, конечно, отвратительные, но они позволяли ему выбираться хоть куда-то, а не сидеть в четырёх стенах.        Мирон тяжело вздыхает, припарковавшись на территории «Капернаума». Несмотря на ранний час, на огромной парковке было очень мало свободных мест. «Животные», — только и пронеслось в голове у альфы. — Боюсь, что придётся, — уперто заявляет Мирон, отпуская ремень безопасности, как только он поставил машину на тормоз и заглушил мотор. — Поедем завтра гулять… это, наверное, приглашение на свидание, — довольно неловко говорит Фёдоров, сам не понимая, почему тушуется. Наверное, потому что от Славы вполне можно услышать отказ. Единственный омега, который действительно может ему отказать! И это волнительно. Точно снова шестнадцать, он стягивает с омеги кофту, а из знаний, как дальше — инстинкты да сайты для взрослых. Никакой практики! Никакого опыта! — Раз приглашение, то я обещаю подумать, — Слава даже как-то без яда ответить умудрился, в Фёдорове это тёплом отзывается. Может, вот он, тот самый подход к сердцу Карелина? Или это только так кажется?        Мирон просит посидеть в машине, пока он всё оплатит, и ему приведут того самого важного человека. А потом обещает сам вернуться за Славой в машину, чтоб тот лишний раз не мелькал рядом со входом «Капернаума». Слишком уж позорно для омеги быть не то, что членом «персонала» подобных заведений, но и появляться рядом с ними, так ещё и в компании собственного альфы.        Когда Мирон выходит из машины, на лице Славы появляется скромная, сконфуженная улыбка. Свидание. Приглашение. Не приказ, как сейчас. Наверное, если узнать, что будет за место, можно и рубашку ту надеть. Хотя не стоит. Мирон может и переоценить этот жест. Ему вообще свойственно преувеличивать происходящее. Ещё потеряют такой прогресс в виде приглашения куда-то!        Мирон подходит к администратору за стойкой, диктуя индивидуальный номер папы. Просит вывести на улицу и оплачивает ближайшие два часа, оговаривая возможное продление. Внутри находиться мерзко. На Славу альфы могут смотреть, как на товар. Карелину комфортно внутри вообще не будет, как и Мирону, как и его папе.        Администратор быстро выводит на улицу «заказ». А ещё с довольным взглядом кивает на машину, стоящую недалеко от входа: «кто это?». «Не ваше собачье дело», — конечно, это грубо для ответа. Но раз даже папа не посмотрел осуждающе, то администратор это вполне заслужил! Славу рассматривать и смущать — вообще не компетенция этого человека, поэтому самодовольный администратор под грозным взглядом Мирона уходит обратно на ресепшн, оставляя Фёдорова со своим родителем наедине. — Я так соскучился, — только и может выдавить из себя Мирон, крепко обнимая отца. Чувствуя как чужие руки сжимаются на спине, Фёдоров сразу ощущает себя лучше. Намного лучше. И на душе легче. Как мало человеку нужно, чтоб на душе стало хотя бы немного светлее: просто искренние объятия. — Всё в порядке, Мирош? — спрашивает взволнованный омега, разглядывая сына. — Ты ведь не любишь такие места. Всегда сам не свой. — Мне детство снилось, — мягко пожимает плечами Фёдоров, поджимая губы. — И я не знаю, выдумка ли это моей головы… или это правда было, но во сне ты просил познакомить тебя с моим истинным. И я понял, что не могу не сделать этого. — Омегу бедного смущать приехал? — Выходит, что так, — неловко вздыхает Мирон, виновато опуская взгляд перед папой. — Ну веди, веди суженного своего. Он в машине с ума сойдёт!        Мирон послушно кивает. Точно как в детстве после: «шагом марш мыть руки!». И быстро в сторону машины. Ничего не меняется с годами, действительно. Он всё ещё слушается папу, буквально бегом выполняя его поручения. А тот одобрительно улыбается.        Фёдоров придерживает Славе дверь машины и подаёт руку, помогая вылезти. Не удивительно, что Карелин никак не реагирует на протянутую руку, но по самооценке это снова серьезно бьет. Не может даже сделать вид, что уважает своего альфу. Альфу, который делает для него абсолютно всё. — Можешь, хотя бы, поменьше яда выдавать? — тихо спрашивает Мирон, преодолевая расстояние между машиной и своим родителем. — Стесняешься меня, Фёдоров? — спрашивает Слава, заглядывая в глаза альфе.        Но стоит вернуть взгляд на омегу напротив, поближе разглядеть черты, и дар речи пропадает. Слава знал, что Мирон больше внешне похож на отца, но и с этим человеком легко читалась родственная связь. Абсолютно идентичные синие глаза смотри справа и напротив на Карелина, и ему под этим взглядом даже не уютно стало. Место, где на толстовке было пятно от соуса, обожгло кожу точно огнём. Мирон решил познакомить Славу со своим папой. А это ведь ответственность! Понимая, где оказался его папа, как это всё может отразиться на статусе, какое значение это имеет для Фёдорова, Карелину так хочется переодеться все-таки с утра в бережно отглаженную рубашку. «Мне ведь важна эта встреча».        В голове Славы только плотнее засела мысль о том, что он отвратительный омега. Самый худший вариант для Мирона на всей планете. И сейчас в этом ещё убедится важный для Фёдорова человек. И что Карелину тогда? Прямая дорога обратно к родителям, там в руки любого альфы, а там… его даже в «Капернаум» не возьмут. Только в самую заброшенную богодельню, куда сможет обратиться любой желающий альфа, без денег, без ответственности, а значит… недалеко и до болезней и многих других последствий. Черт. — Я Слава, — представляется Карелин, протягивая руку для рукопожатия. От волнения он напрочь забывает, какую руку протягивать вообще принято, поэтому, держа правую, надеется, что не ошибся. — Как Вас можно называть? — Тут не принято… — 1789, — называет родитель Мирона четырехзначное число. — Нам на территории лучше не распространять настоящих имён, — объясняет омега то, что хотел сказать альфа. — Мне очень приятно, Слава, — пожимая руку в ответ, посмеивается омега.        Мирон папой восхищается. Глаза не блестят, сильно похудевший, поникший, кое-где с синяками, но всё ещё умеет смеяться. Как же Фёдорову хотелось оторвать руки тем, кто посмел касаться его родителя! Сжечь к чертям «Капернаум» и выкрасть его. Но он не мог рисковать: такие поступки заденут и Славу. А папа с детства вбивал в его голову, что настоящий альфа несёт ответственность за своего истинного и за их детей. Остальные — не его компетенция. — Мне тоже, — поспешно отзывается Слава, пока пятно на худи жгло всё сильнее.        «Идиот, идиот, идиот», — скандирует Славе внутренний голос. Он ощущал себя максимально ужасно: плохой внешний вид, полное незнание о чем говорить и как вести себя. А ещё глаза омеги. Безумно красивые глаза! Синие, насыщенные, большие… если человека с такими глазами и такой добротой и открытостью отправили в «Капернаум», что могло ждать самого Славу? И если так мог поступить его отец, то, может, все слова Фёдорова враньё, и он тоже может отправить истинного в подобное место, как только он выполнит свою функцию и станет неугодным?        Сцена крайне неловкая. Особенно неудобно от отношения старшего омеги к ситуации — по глазам заметно, что ему неловко стоять здесь, среди людей, которые не закреплены в месте по типу «Капернаума» под индивидуальным номером. — Когда у Вас появятся дети, то, пожалуйста, Мирон, не порть им детство поездками сюда, — просит 1789, — они явно не должны об этом знать. Обещай, — вроде бы Фёдоров и вырос, но Слава видит это общение и перед ним за мгновения не взрослый серьёзный альфа, а юноша с большими глазами, который всё сделает для того, чтоб его родитель был доволен и счастлив. — Обещаю, что привезу их только в том случае, когда они сами потянутся узнать, где их корни, — уверенно говорит Мирон, и в этих словах Карелин уже видит человека, с которым живет под одной крышей. — Тебя здесь хорошо кормят? Всё в порядке, ну, насколько это осуществимо? — Да, — кивает омега, смущенно потирая ладонью локоть другой руки. — С меня сдувают пылинки с тех пор, как ты стал пересылать деньги на улучшенные условия. А ещё… приезжал твой отец. Он сказал, что ты с того дня так ни разу и не снял трубку. Мирон, он тоже твоя семья. — Ему было плевать на семью все мои двадцать шесть лет, — строго замечает Фёдоров. — Это гены, теперь мне плевать на него. К тому же, его последнее сообщение было с просьбой одолжить денег, а не с тем, как у меня дела и когда у него будут внуки, — замечает Мирон, нервно начиная хрустеть пальцами.        Слава в жизни не видел, чтоб Мирон так напрягался внутренне из-за упоминания человека. Видно, на отца у Фёдорова не один год зрела обида, которая постепенно уже становится ненавистью. И прощать никто никого не собирался. Карелин это понимал: как простить человека, который имел совесть так поступить с твоим родителем? Папу Мирон очень любил, это сразу бросалось в глаза — и во взгляде, и в голосе сразу читались тёплые нотки нежности и заботы. Даже как-то обидно и ревностно, что такого сильного чувства никогда не читалось в словах Фёдорова к нему самому. — Давай тогда не будем о плохом, — мягко переводит тему один из камелий «Капернаума». — Лучше расскажите мне, как вы друг друга нашли, — с горящими глазами продолжает тот, и Славе немного стыдно, что он всегда был лишен этого восторга от темы знакомства с Мироном.        Карелина всегда удивляло, как некоторые омеги так легко забывают о противоречиях с альфой. По глазам было видно, что старший в корне не согласен с позицией Мирона, с его отношением к отцу. Но он даже не попытался переубедить того, просто перевёл тему на то, что интересно ему и что тёплом отдалось бы в самом Фёдорове. А самое ужасающее и для Мирона, и для Славы — это любовь, которая сияла в синих глазах омеги под номером 1789 при упоминании Фёдорова-старшего. Как можно продолжать любить человека, который предал тебя? Которые испортил твою и без того отнюдь не простую жизнь? Но у того получалось.        Пока Мирон тихо рассказывал о том, как нашёл Славу, сам Карелин сконфуженно разглядывал территорию дома терпимости для омег, что разгневали судьбу. Его поражал уровень издёвок тех, кто проектировал это место. Назвав бордель библейским городом, они не смогли сделать его святой святых. Напротив, судя по звукам из огромного здания, это просто огромная обитель греха. Для Славы это было олицетворением преисподней. А вокруг этого дома росли огромные кусты алой камелии. Эти цветы не пахнут, но что-то сладкое все равно парило в воздухе. Так, что перебивался запах кучи омег, запертых здесь до скончания веков. Интересно, а их бывшие альфы или администрация «Капернаума» разоряется на нормальные похороны? Или, потеряв имя, они все обречены оказаться в огромной братской могиле по истечении своего «срока годности»?!        Слава смотрел на камелии, тихо слушая рассказ собственного истинного. Бездушные цветы. Холодные, черствые. По преданию они были созданы Афродитой из ледяных дев, отвергнувших её сына, Амура. Прекрасные девы, которые не умели любить, а просто радовали глаза своей красотой. Посадить их вокруг дома, названного в честь города, где Иисус оставил часть своей души в виде чудес — та ещё ирония. Цветы, олицетворяющие черствость и неискренность, вокруг Капернаума, места, где завещали любить ближнего.        Для Славы камелия сейчас была только символом бессердечности альф: они не любят, лишь убивают. Заводят с тобой детей, а потом отправляют в дом терпимости, убивая внутри всё светлое, что только было возможно.        История Мирона же шла своим чередом. От похода в театр, когда в антракте он впервые услышал Славин запах. У Карелина и тогда всё пошло наперекосяк: приближалась течка, а отец отнял подавители, надеясь, что заигравшие в организме гормоны изменят отношения Славы к альфам. Но эту часть истории не надо знать ни Мирону, ни его папе. Как подошёл познакомиться с ним, не с отцом. Для Славы это был крайне необычный случай — в отличие от других альф, он не стремился намекнуть на постель, несмотря на сильный запах. Мирон мило с ним беседовал о спектакле, игнорируя грубость и ядовитость омеги. А потом уже подошёл к его отцу. Фёдоров и папе не говорит, что именно обсуждали между собой альфы, но Славе было понятно, там было что-то вроде обсуждения «цены». Что будет нужно, чтоб забрать Карелина из-под родительского крыла. Мирон завершает историю простым «приехал и увёз к себе, где успел закончить с ремонтом». Но Карелин не согласен с таким завершением в корне. — Ну правду хоть говори, — просит омега, отвлекаясь от разглядывания камелий. — Он меня не просто забрал, — добавляет Слава, видя взволнованный взгляд на лице папы Мирона. Неужели переживает, что плохо воспитал сына? — Мне отец выволочку устраивал за то, что я опять поцапался с каким-то альфой, и я прилично так получил. Когда Мирон увидел эту воспитательную работу… я никогда не забуду, как он влетел в мою комнату без стука, на звук, и встал между мной и отцом. А уже у себя, — Слава никогда, наверное, не сможет говорить «у нас», — он сидел и обрабатывал мне ссадины, хотя я не просил. Перемазал все пальцы зелёнкой тогда.        На лице у 1789 появляется тёплая поощрительная улыбка. Кажется, он безумно рад, что его сын смог вырасти именно таким альфой, а не как его отец. Любовь, конечно, любовью, но каждый в состоянии делить поступки на хорошие и не очень. — Мирон, а мы сможем поговорить с тобою наедине? — спрашивает омега, переводя взгляд со Славы на Фёдорова и обратно.        Когда альфа кивает, омега извиняется, что разлучает на некоторое время истинных и спрашивает у Славы разрешение на объятия.        В чужих руках Карелину впервые было так хорошо и тепло. Не страшно. Вот что значит, когда человек буквально светится любовью, что живет у него внутри. Как папа Мирона, пережив столько всего от самого родного человека, находясь в доме терпимости, умудрился не потерять это тепло внутри себя? Наверное, это будет один из тех немногих вопросов, на которые Слава никогда не найдёт ответ, устроивший бы его.        Мирон провожает Славу до машины, сажает внутрь и блокирует двери в салоне, чтоб никто не мог к нему подойти или как-то вытащить из автомобиля. Всё ради безопасности Карелина. Даже попытка поцеловать того в щеку, перед тем, как закрыть за ним дверь в салон. Но и она не увенчалась успехом.