Фабула Фатума;

Почти два года спустя

       Мирон улыбается, сидя в кресле, он взглядом хватается за фигуру Славы, следящего за происходящим за камерами. Свет, камера, мотор. Подумать только, его первое интервью спустя столько времени активного молчания и игнорирования! Он долго сомневался насчёт согласия, но Слава его поддержал и сказал, что так будет правильнее, чем молча убегать. Тогда Мирон согласился на следующее поступившее приглашение. И вот они здесь!        Интервьюер представляет его перед началом. Хотя, будем честны, в представлении он не нуждался. Даже мэр с нетерпением включит выпуск, как только он выйдет. Включит и сразу выключит. — Мирон Фёдоров наконец приоткроет завесу тайны, что же произошло в его жизни и что заставило так сильно изменить стиль собственной жизни. — Всем добрый день, — улыбается Мирон, поднимая ладонь в знак приветствия. В камеру смотреть не получалось. Он смотрел за неё, на Славу. — Люди сами сделали из этого какой-то масонский заговор, — посмеивается он. — Я, честно говорю, прочитал кучи теорий об этом… до сих пор в шоке, что у людей в головах. И все ещё не понимаю, почему моя жизнь для них интереснее собственной. — Как же, — поспешно объясняет собеседник, — Вы же сам Мирон Фёдоров! — Гений, миллиардер, плэйбой, филантроп? — отшучивается альфа, цепляясь взглядом за Славу. Тот аж рот прикрыл, чтобы не испортить съемку. — Вы один из людей, чьё слово имеет весьма весомое значение. И раз уж Вы отвернулись от Высшего Света, то, наверное, на то были очень веские причины. Людям не терпится узнать, почему Вы покинули своих друзей, а Ваше место и место Вашего омеги пустует на каждом ужине. Кёнинг явно до сих пор ждёт Вашего возвращения.        Мирон поглубже вздыхает. Он надеялся, что время на раскачку будет, но интервьюер сразу лезет к нему за выяснением, почему Кёнинг остался в далёком прошлом. — Можем, пожалуйста, на «ты»? — просит Мирон, давая себе возможность отсрочить ответ, ради которого он и пришёл себя. — Если кто-то думает, что так просто прервать общение с Высшим Светом, то он ошибается. Кёнинг продолжает писать мне, приглашать на каждую встречу и, боги, заявился незваным гостем на первый день рождения моего сына, хотя я планировал посидеть в чисто семейном и дружеском кругу. Но он… довольно быстро покинул наше общество. — Ты не представляешь, сколько вопросов теперь я хочу задать тебе, — отзывается журналист. — Ты столько лет не выходил на связь, что никто ничего не знает о тебе. Скажи, у вас со Славой родился омега или альфа? Как назвали? — Омега, — улыбается Мирон, вспоминая сынишку. Пришлось оставить его сегодня на Евстигнеева и Светло, пока они со Славой на интервью. — Артём, — добавляет он, снова цепляясь взглядом за своего супруга. — Имя Слава выбирал. Я в своих размышлениях так далеко ушёл, что у нас мог бы быть Даврон, Лев, Кир или Ким. — Ким? Вроде «Коммунистического Интернационала Молодёжи»? — Нет, — посмеивается Мирон, отрицательно покачивая головой. — Я вычитал, что Ким с кельтского означает «главный». Даврон — «повелитель эпохи». Лев — «царь зверей». — А Кир? — Значения не знаю, — улыбается Фёдоров. — У меня просто в своё время была фиксация на эпоху Ахеменидов. Персия, знаете ли, очень интересна для изучения. — А почему тогда остановились на Тёме? — О, просто звучит хорошо, — улыбается Мирон. — Но я потом вычитал, что это имя обозначает «невредимый», ну или «посвящённый Артемиде». — И греки оказались тоже ничего? — Вроде того, — кивает Мирон. — Вообще, главное, что мой супруг счастлив и доволен. Остальное уже второстепенное. — Супруг?! — Да, мы расписались, — кивает Мирон, поднимая руку с кольцом на безымянном пальце. — Знаю, многие заметили внезапно появившиеся кольца на руках, но мы не особо хотели, чтобы видео или фото с церемонии попадали в сеть. Это только наш праздник. — А решение пожениться было как-то связанно с беременностью? — Нет, — отзывается Мирон. — Я закончил свой главный проект, наконец закончил со строительством нашего загородного дома, которым грезил, хотел Славе сюрприз сделать. Привёз его туда, вина накупил… думаю, настанет момент, сделаю предложение. И вот, момент настал, я слышу самое долгожданное «да» в своей жизни, а потом Слава говорит мне, что я стану отцом. Честно, я совсем не ожидал и даже растерялся, но я через секунду я стал самым счастливым человеком на земле. Всё произошло вовремя. — И как ощущения от семейной жизни? — Я в восторге, — улыбается Мирон. — Честно, не отрываюсь от своего карапуза и мужа, — рассказывает он. — Люблю их безмерно сильно, стараюсь каждую секунду проводить вместе с ними, — честно говорит Фёдоров. — Может, тогда пригласим Славу в кадр? Расскажете обо всем вместе, — предлагает журналист. — Слав? — улыбается Мирон, хватаясь взглядом за своего супруга, стоящего за камерой.        А для Славы появиться перед камерой — это огромный стресс. А ему нельзя нервничать. Поэтому он отрицательно качает головой и показывает руками крест, символизирующий отказ. — Видите, он не хочет, — улыбается Мирон. — Значит, и не надо оно вовсе. Если мой омега не хочет чего-то, то он в жизни не будет делать этого. — Какое у тебя уважительное отношение к омегам, Мирон, мне кажется… — Думаю, нам стоит обойтись без «кажется», — железно отрезает Фёдоров. — Мой супруг — это отдельная личность, которая сама в состоянии решать, что ей хочется и что ей нужно. Если он не хочет что-то делать, то я в жизни не стану заставлять его. Более того, я не считаю нужным, чтобы он объяснял причины отказа. «Нет» значит «нет», и у него есть право говорить это «нет». — А как к подобному отношению отнёсся высший свет? — Крайне отрицательно, — спокойно говорит Мирон. — Но меня давно уже тошнило от новостей, где люди, являющиеся примером для подражания для многих молодых альф, то и дело оправдывают неумение держать себя в руках и в штанах тем, кто они есть. Ишь придумали высокий статус — «Я альфа». Я тоже альфа, и я горжусь тем, что мне хватает сил принимать своего омегу, прислушиваться к нему и защищать его вот от таких альф. Меня сейчас поймут, наверное, многие отцы. Даже Кёнинг всегда хотел отдать своих детишек-омег замуж за моих наследников, потому что альфа, воспитанный мной и Славой, в жизни не обидит омегу. И в чем разница? То есть оберегать свою кровь — можно, волноваться за своих детей и искать им самую выгодную и адекватную партию — можно, а к истинному надо по-свински? Нет уж, увольте. Мой отец всегда плохо относился к своему омеге, моему папе. Он изводил его, он заставлял его плакать на регулярной основе. И я в жизни не допущу, чтобы мои дети видели слёзы Славы, особенно те, которые будут на его щеках из-за меня. Это мерзко! Какой я глава семьи, если я не могу обеспечить счастливое существование всем её членам? Я альфа, а не животное — я могу держать себя в руках, чтобы решать разногласия мирно, а не затыкать рот физической силой и мнимым превосходством, я могу держать себя в штанах, чтобы мой омега знал, что он у меня единственный и любимый. У меня с момента нашего со Славой знакомства даже в мыслях не было фантазий о других омегах — только он. Потому что любовь — это про принадлежность друг другу с осознанием, где заканчиваешься ты и начинается он.        Мирон на Славу сейчас не смотрит, только на интервьюера, потому что такая позиция, озвученная на популярном шоу, влиятельным человеком однозначно потрясёт общественность. Но Фёдоров не собирался отступать — он пришёл сюда, чтобы его услышали и узнали. А Слава не мог оторвать глаз от своего супруга, одними губами произнося: «Я люблю тебя». — По поводу твоего отца… — Я знаю все слухи, которые ходят. Убогие слухи! Мой отец сдал моего папу в «Капернаум» на моё совершеннолетие. Вот к кому я приезжал все эти годы — просто повидаться и рассказать как жизнь. Отец же звонил мне только с просьбой занять денег. И я до сих пор искренне ненавижу его за то, что он отнял у меня настоящего родителя, который дал мне всё. Единственное, что хотел мой папа — увидеть меня и моего беременного супруга, зная, что это будет самый счастливый момент в моей жизни. Когда я позвонил в «Капернаум», пытаясь организовать с ним встречу, чтобы рассказать, что мы ждем ребёнка, мне передали, что теперь он в местах для негодных — и я больше в жизни его не увижу. После этого никаких дел у меня с отцом больше не будет. Никогда.        Слава помнил тот день. Боялся он тогда лишь одного, что не сможет успокоить Мирона, и тот нечаянно покалечится. Как только в трубке прозвучало, что с 1789 больше нельзя увидеться, Фёдоров от злости так кинул телефон, что спасти его уже не удалось. Мирон крыл весь свет последними словами, выпуская безумное количество агрессии, пока всё резко не оборвалось. Он резко сел на кровать, стараясь не смотреть на Славу и очень удрученно беседовал с животом, с их сыном. А потом принялся совсем невнятно что-то шептать и расцеловывать низ живота. Когда он наконец оторвался, чтобы принести Славе поесть (потому что тому резко оказалось нельзя делать вообще ничего, кроме как принимать заботу), омега обнаружил мокрые следы на ткани — альфа плакал и боялся показать слёзы. — В одном из своих интервью он говорил, что дела у вас были, но все договоренности сгорели после вашего ухода с ужина Кёнинга, потому что ты перестал отвечать на звонки и сообщения. — О, так ты об этом, — Мирон довольно быстро переключается, чтобы не показывать всех своих эмоций. — Были, да. Я прекрасно понимал, что моя позиция не будет одобрена моим окружением. И я понимал, что не хочу, чтобы мои дети были вынуждены общаться с кем-то из высшего света. Ведь чем элитнее круги, тем извращеннее их фантазии. И я боялся, что меня потопят. И больше всего на свете я боялся, в каком положении я оставлю Славу, если это произойдёт. И я искал более-менее авторитетных альф, способных защитить Славу и наших будущих на тот момент детей от моего падения в незримом рейтинге, если оно произойдёт. Сам знаешь, пока ты наверху, тебя и твоих родных не трогают. Как только ты падаешь, более влиятельные альфы могут захотеть покуситься на твоё. Но мой отец снова поступил нехорошо по отношению ко мне и дорогому мне омеге, поэтому я больше не собираюсь надеяться на его помощь, которая могла бы пригодиться, а за это оплачивать его долги. Пусть вертится сам — жизнь всё расставит по своим местам. — А теперь не боишься высказать это на всю страну? — Слава меня поддержал в моем решении, он у меня очень умный и понимающий, и я всегда прислушиваюсь к его мнению. Мы подумали и решили, что кому-то нужно это озвучить. И кто, если не я? Я уверен, что многие поддержат меня в моем видении. Им нужен только первый голос, влиятельный голос, — объясняет Мирон. Для любого костра для начала нужна всего лишь искра. — У всех из нас есть родители, у многих есть дети. Почему система должна душить часть самых важных для нас людей? Я не хочу видеть слёзы Артёма из-за того, что его истинный будет считать, что ему всё можно. Я скорее прибью того альфу, который осмелится обидеть моего сына.        Слава улыбается. Вот такого Мирона он любит, любит больше всего на свете: вроде и тверд в высказываниях, категоричен, но в то же время продвигает те идеи, которые так близки Славе. Идеи, пропитанные любовью к нему и к детям. — Надеюсь, что я подам пример многим альфам, — начинает Мирон, подводя своеобразный итог этой темы своей речи. — Я был влюблён в своего омегу с первой нашей встречи. С годами этот трепет в груди пред ним только крепнет. Не так много времени назад я сделал ему предложение, — а Слава возмущённо показывает на пальцах двойку, мол, «почти два года назад, а ты всё «не так давно» да «недавно», — на днях мы с ним отмечали годовщину со дня знакомства, и… он рассказал мне, что мы во второй раз станем родителями. Я не ощущал себя никогда более счастливым, чем в ту минуту. Разве что, когда он говорил мне: «да» и рассказывал про первого малыша, — лирически отступает Мирон, очень стараясь говорить «красиво». — Я просто хочу напомнить, особенно молодым альфам, — вздыхает он. — Конечно, круто иметь всякие преимущества над кем-то. Но мы же люди, поэтому злоупотреблять этим — плохая идея. Мы сильнее в первую очередь для того, чтоб защищать своих омег от тяжких событий в жизни. — Так с чего же началась ваша супружеская жизнь будущих родителей? — Мы выкинули диван, — смеётся Мирон.        О! Этот злополучный диван. Для них двоих он стал символом того, от чего им следует избавиться на новом этапе своих отношений — символом боли, непонимания, недоговоренностей и попыток сбежать куда-нибудь от проблем. Мирон, глядя на этот диван, вспоминал тот день, когда ушёл, оставив Славу в одиночестве, ведомый коротким поводком статуса и «со мной надо вот так, а не иначе». Наказание Славу своим отсутствием, когда присутствие было так необходимо, стало худшим поступком в его жизни.        Даже хуже сунутых омеге таблеток, потому что «им рано иметь детей, они не готовы». Сейчас Мирон не отпускает Тёму с рук, играет с ним постоянно, учит говорить, сидеть, помогает развивать мелкую моторику. Памперсы сам менял, раньше и пеленал трепетно и нежно, теперь одевает так же заботливо, купает. Вернуться бы в прошлое и дать себе по лицу за это «рано». Не рано. Всё совершенно вовремя и правильно. И родители они замечательные, даже если сам Мирон изначально в себя не верил. — Диван? — переспрашивает журналист. — Именно, диван, — кивает Мирон. — Своеобразный символизм, оказалось, что я к нему очень склонен. Вместе с диваном мы выкинули много чего ещё, но это уже из головы, конечно. — А ваше спонсорство на оживление одного из парков нашего города — это тоже символизм? — И это узнали? — Мирон совсем искренне рассмеялся: каждый шаг вычислили! — Да, это тоже символизм. Я там часто гулял маленький с папой, он красивым был, цвел. А потом привёл туда Славу на наше первое свидание. Завораживающе, но мрачно. И раз уж мы расцвели, то пора бы и ему. Надеюсь, что через пару лет уже всей семьей посетим цветущий сад. — О, я уверен, что твои надежды сбудутся, — уверенно произносит интервьюер. — А какие ещё планы на будущее? Входит ли в них как-то примирение с высшим светом?        Мирон задумался — готов ли он мириться с Кёнингом, Рихтером, Ланге, Нойманом? — Знаешь, мне пока максимально комфортно с моим нынешним кругом общения, куда они не входят. Но, думаю, если они сменят своё отношение к омегам, то потепление будет. Но уж точно не больше, чем потепление, я никогда не вернусь под прежнее влияние и оковы статуса. В последние дни нашего взаимодействия это уже напоминало голгофу. А из планов… делать свою семью счастливой. Я ведь люблю их.        И тут в кадр наконец Слава забегает. Мирон встаёт тут же, чтобы обнять истинного, ну и уступить ему место в кресле. А сам присаживается на подлокотник, запуская руку в мягкие локоны омеги. — Лично в моих планах уговорить его отрастить волосы, чтобы так делать мог не только он, — смеётся Слава, сразу же получая поцелуй в висок.        Конечно, Кёнинг посмотрит это интервью, как и каждый в их городе. И тот с невероятно спокойным лицом лишь согнёт вилку, которой будет поедать салат.        Мирон говорил об искре, разжигающей пламя. И, конечно, искры его любви к Славе, подожгут ещё ни одно сердце. Такая уж фабула фатума.