Нелюбимые создания

      Скромно, по своему виновато очищая кисло-сладкие помидоры черри от семян кунжута, — и не то чтобы это сочетание ему чем-то не угодило, скорее от неуверенности в дозволенности происходящего, — Гриша пребывал в тревожных, истерично радостных раздумьях. Легкость и доступность желаемого — плохой знак, тревожное, так уж у них с Веней повелось, знамение. Инга перепроверила сумку, перепроверила своё отражение и протерев зеркало салфеткой, убедилась в том, что отражение ее не обманывало. Напомнив сыну убрать остатки ужина в холодильник, она попрощалась с Гришей и, почти вальсируя, вышла из дома. Хлопнула входная дверь. Может и не потому вовсе, но в тот же момент, как до него дошел этот хлопок, Веня шумно поднялся из-за стола, спеша скрыться в темноте своей комнаты. Ужин в холодильник убрал Гриша. Не терпелось приступить к молитве, лечь спать и закончить этот вечер, но что-то беспрерывно отвлекало Веню: то запах в комнате странный, то температура не та, а то и пол чересчур пыльный. Если учесть, что до этого момента, порядок и благоустройство комнаты волновало его меньше всего, эта отвлеченность была удивительна и немного ненормальна. Беспокойство всё уводило его сосредоточенное лицо куда-то в сторону, будто хватая цепкими лапами за подбородок, то и дело закрывая глаза. Взгляд сам тянулся к двери, к стеклянным окошкам, суетливо выискивал в них силуэт, и, не встретив на пути светлую макушку, тут же возвращался. Веня ждал свою проблему, как нечто само собой разумеющееся, невозможное и неспособное к отказу или отсутствию. Та твердая уверенность, с которой он ожидал Гришу, бессовестно и нахально ломала в тревожном сердце еще хрупкие, новорожденные оправдания. Звон посуды умолк, Веня смог наконец прислушаться к неровным, то и дело затихающим шагам за дверью; ноги будто отказывались вести своего хозяина на погибель. Но никакой страх, никакая дрожь не спасла Гришу от темноты этой комнаты. — Я всё убрал в холодильник, а посуду помыл, и противень тоже, — не слишком горделиво, скорее как всегда виновато, отчитался Зайцев, потирая еще влажные руки об брюки. Веня не выглядел впечатленным, да и посуда его мало волновала, однако захотелось вдруг как-то похвалить своего ученика. Глядя на это смущенное лицо, Южин ненароком и сам отчего-то смутился. Сильнее всех било осознание того волнения, что он испытывал, пока слушал возню на кухне и представлял себе появление его силуэта в комнате. Било с такой колющей мощью, что аж приятно. — Молодец, Гриш, — скороговоркой проговорил Веня, — можешь садиться. Гриша точно засиял, теперь уже совсем походя на огромного светлячка, служащего этой комнате светильником. Примостившись в шаге от матраса, он принялся рассматривать каждый тёмный уголочек комнаты, воображая и тут же пугаясь. — Садись, — похлопав по матрасу, сказал Веня, будто бедный, хромой пёс, до этого постоянно приносящий ему одни проблемы, наконец оказался полезен, наконец заслужил место в доме рядом с хозяином. И Гриша довольно плюхнулся рядом, чуть ли не высовывая от радости язык. Был бы хвост — точно бы повилял. — Можешь включить свет… если хочешь, — сказал Веня, отворачиваясь к стенке. — Н-нет! — выпалил Гриша, чуть напугав этим обернувшегося учителя, — мне и так хорошо. Я уже привык к этой темноте. И он снова улыбнулся, будто делая это специально, будто целясь в одну единственную кровоточащую точку у Вени под ребрами. Веня не видел, но слышал как он улыбался. — Молись вслух, — бросил Южин и отвернулся. — Хорошо, — только и пролепетал Гриша, ни секунды не сомневаясь в указаниях учителя. Веня лениво прислушался, выжидая дрожащие слова, был готов он и к надрывному плачу и даже глухим всхлипам, но не к пению. Тоненького голоска, как у мальчиков в церковном хоре у Гриши конечно же не было, да и певческого в принципе; он смущался и старался петь тише, не так чувственно и артистично, отчего иногда прерывался. Всем нутром чуял, что Веня смотрит на него и слушает, что он удивлен и потревожен его пением. Но Веня был в некоем смятении, пораженно уставившись на затылок поющего ученика, то и дело вжимавшего голову, впервые пряча, скрывая шею, он чувствовал, как всё жжётся, колко скручивается и переворачивается внутри. Никак не мог он определить: нравится ему это или нет, всё, что было ему известно, это желание слушать его дальше. Его пение показалось чем-то редким, необычным, почти невозможным явлением, отчего Веня неосознанно наслаждался лишь этим фактом. «Свете тихий, Святыя славы Безсмертнаго, Отца Небеснаго, Святаго, Блаженнаго, Иисусе Христе! Пришедше, на запад солнца, Видевше свет вечерний. Поем Отца, Сына и Святаго Духа, Бога. Достоин еси во вся времена, Пет быти гласы преподобными, Сыне Божий, живот даяй: темже мир Тя славит». Как только Зайцев замолчал, Веня дотронулся до его плеча. — Тебе это нравится? — спросил он. — Я много слушал хоровое пение и понял, что так мне легче заучивать, ну, нараспев, знаешь? А еще это звучит как-то чище или вроде того. — Да, звучит хорошо, — рассеяно ответил Южин, а затем лёг обратно. Он шумно вдыхал, складывал руки на груди, переворачивался с одного бока на другой, пока наконец не признал в себе желание поговорить с Гришей. — Насколько ты любишь Господа? — вдруг спросил Веня, — На что ты готов пойти ради его довольства? Гриша чуть дёрнулся, как то смущенно опустил голову, отвечая: — На всё, наверное… Мне и некого больше так любить, никто эту любовь и не примет. Почему-то всегда так. — Как «так»? — Ну… — Гриша замялся, — Моя любовь никогда не была чьей-то целью, она всегда ценилась не так, как любовь других. Да и я сам только наполовину ценен. И я думал в детстве, знаешь, что Бог, возможно, не любит меня. Не за какие-то грехи не любит, а просто так вышло, что я его нелюбимое создание. Бывает же такое и в семьях, когда кого-то просто не любят, вот просто не могут и всё. — Да ведь нельзя так говорить, Гриша… — начал уж было Веня и тут же запнулся. — Ну, я так думал давно, очень давно в детстве, когда еще не мог к ноге привыкнуть. Веня вдруг поднялся, тревожно заглядывая Грише в глаза. — Но ты же любишь его сейчас? И веришь в Его любовь? Улыбка Гриши походила на судорогу в области рта; уголки то приподнимались, то снова опускались. — Люблю. Гриша зажмурился. — Очень люблю и жду его прощения. Слез сдержать он так и не смог. А Веня смотрел на это и нисколько не приносило ему это радости, нисколько не успокаивало тревожную душу. Веня смотрел, как Гриша плачет не от страха перед Богом или раскаяния. Худые плечи дрожали и вздрагивали от навалившейся тоски и одиночества. Гриша не пытался замолить свои грехи, он и не думал о них сейчас. От этого зрелища хотелось спрятаться и убежать, ведь как бы он не убеждал свой измученный рассудок, внутри все горит от чувства вины. Южин увидел итог своих деяний и ужаснулся. Гриша прекратил плакать. Чужие руки вдруг обвились вокруг его шеи и сжали с такой силой, что его не хватило даже на кашель или всхлип. Парень пытался позвать учителя, то шепнуть, то крикнуть его имя, но не хватало сил. «Господь Милосердный, Отец мой, спаси его, молю тебя, сделай это снова, прошу, спаси его» — безостановочно повторял про себя Веня, надеясь услышать второй, отцовский голос, который прервет его истеричные мольбы и успокоит. Но в уставшей, больной голове его был только он один, а в его руках то краснел, то багровел его единственный, любимый ученик. — Веня! — из его уст выскользнула, как ящерица из-под тяжелого камня, мольба. И Веня внял мольбе его добрых, печальных глаз. Ослабив хватку, не дав ему возможности откашляться и выплакаться, Веня сжал его в своих объятиях почти с той же силой. — Гриша, Гришенька, послушай, я не хотел, даже не думал, я проверить хотел, только проверить. Я и тогда не хотел. Подумал, но не хотел. Я думал, о Господи, я думал, что это Богу ты нужен, понимаешь? Я думал, что он спасет тебя еще раз, ведь ты нужен ему, ведь это замысел, Гриша. Я думал, что должен спасти твою душу, поэтому он и держит тебя возле меня. Гриша, я ведь тебя убить пытался, а ты все липнешь ко мне. Я думал, что это всё его воля. Но я не слышу его воли, не понимаю, есть ли ему дело до нас с тобой. Я не понимал просто, Гриша. Прости меня, Гриша. Веня поглаживал его дрожащую спину, истерично выплескивая пугливые мысли, наконец обретшие свободу, и горько плакал от осознания собственного одиночества, от мысли, что его снова бросили. Гриша протянул к нему руки, обнимая любя, всем своим сердцем прощая. А Веня все плакал, пока наконец не выплакал каждое сожаление, каждую горькую мысль; и только тогда обессилено лег на матрас и заснул. Гриша не знал, куда себя деть, поэтому пристроился рядом, стараясь не касаться спящего учителя. Засыпал Гриша отчасти счастливый, нежно поглаживая отметины на шее, затем целуя пальцы. Впервые за всю жизнь он был уверен, что прощен. Утром, когда Инга вернулась домой, она тут же направилась в комнату сына, сама не зная почему напуганной. Бог знает что она ожидала там увидеть, но точно не «заправленный» пледом матрас и записку: «Доброе утро! Спасибо большое за ужин, забыл сказать, что всё было очень вкусно. Мы с Веней после школы пойдём гулять, так что не волнуйтесь. Если что звоните мне. Гриша :)» Инга растеряно улыбнулась, доставая телефон и сохраняя номер Гриши. Зачем-то сфотографировав это маленькое послание, она сложила листок надвое и убрала в сумку.