Нелюбимые создания

Водить Веню за нос опасно, даже более чем — смертельно. Гриша мог сказать наверняка, что боялся своего учителя, но отдаляться не желал. Следуя за ним в тени широких плеч, наблюдая за упрямой позой, получая то объятия, то оплеухи, Гриша будто на углях танцевал: опускаясь, нестерпимо жгло, а в прыжке, следом, тянулось облегчение, миг благодарности. Гриша любил этот танец, и всегда тихо хихикал, представляя себя скачущим по углям. В школу они, однако, так и не пошли, но Гришино счастье стало явью, и в этом моменте не существовало таких мелочей. Прошлая ночь волнительно стучала в висках, как цветок-воспоминание, что желал распуститься в памяти. Ну, разумеется, ни о чем другом он думать не мог. «Спасибо большое, Боженька» — шептал про себя Зайцев, глядя вперед. Веня был как всегда угрюм и, даже, как-то обижен. Еще с завтрака он отмахивался от бесед о чае, вчерашнем ужине и школе. Намеренно избегая счастливых глаз Гриши, Южин прибавил шаг, однако, он никак не ожидал того же от ученика. Нелепая картина «Погоня калеки» предстала пред взором уличных котов. Оба шли в тишине: кто в безмолвной тревоге, а кто в мечтательной увлеченности. Будто зудящие комариные тучи, спальные районы сменились открытым, тихим пространством. Вокруг опустевшего поля кольцом разрастался лес, и Гриша любовался зеленью деревьев, контрастирующей с жухлой травой. Идиллию нарушали лишь массивные каменные плиты. — Красиво, а я здесь никогда не был даже. Гриша всё смотрел на необычно извивающиеся деревья, живописность округи вдохновляла его на мысли об остальных необычных вещах, что еще могут случиться. Тогда то Веня и заговорил: — Нас сюда приводили на экскурсию, еще в начальных классах. Гриша не вспоминал младшие классы, а вспомнив, наверняка бы расстроился, вот только Веня его об этом будто просил. Прибавив шаг, Гриша поравнялся с учителем, и с великой радостью в сердце выложил всё, как на духу: — Я в то время часто падал, ходил с костылем, и отец сказал, что я там только мешаться буду, да и нечего мне на фашистском кладбище делать. — Это он так сказал? — Про кладбище? — Веня кивнул, — Ну да, тут же, вроде, немцы похоронены. Веня помолчал, обдумывая. — А я им, в какой-то степени, даже, благодарен, — он обернулся к растерянно улыбавшемуся ученику, — За евреев, Гриш. Ибо Господь говорит: Разве вы забыли нечестие отцов ваших и нечестие царей Иудейских, ваше собственное нечестие и нечестие жён ваших, какое они делали в земле Иудейской и на улицах Иерусалима? Не смирились они и до сего дня, и не боятся и не поступают по закону Моему и по уставам Моим, которые Я дал вам и отцам вашим. Посему так говорит Господь Саваоф, Бог Израилев: вот, Я обращу против вас лицо Моё на погибель и на истребление всей Иудеи» — А, ну, да, евреи и.. всё такое.. так мы, это, к ним пришли? — Гриша выглядел несколько разочаровано. Венин интерес к немецкому мемориальному кладбищу продлился не дольше этого разговора; никаких почестей погибшим, он не оказал. «Значит не сюда» — радовался Зайцев. Миновав низенькую калитку, они направились вглубь очередной достопримечательности города: «Танцующий лес». Веня заметно расслабился, оказавшись в более уединенном пространстве, не таком оголённом, как мемориальное кладбище. Гриша не упустил своего шанса; догнал учителя, и смело заглянув ему в глаза, позволил себе небольшую шутку: — Ты же не убивать меня сюда привёл? Выдохнул Веня тяжело, раздраженно, но с привычной ему серьезностью съязвил: — На экскурсию. Гриша словно обжег организм легким смехом, как если бы это было инородное тело, слишком необычное и тёплое для него.

***

От тяжелых и быстрых шагов Олега Ивановича скрипел пол, на кухню он почти бежал. — Лен, мне позвонить надо, срочно, а телефон сдох, дай свой. — Не могу, я жду звонка, — женщина покачала головой. Елена Львовна сидела за кухонным столом, сложив руки и будто гипнотизируя лежащий перед ней телефон. — Ну, Лен, это важно очень. — У меня тоже, — серьезно проговорила она, не сводя взгляда. Олег Иванович чуть было не потянулся за телефоном, но его смутил такой резкий отказ. Решив, что лучше уж зарядить собственный телефон, чем воевать за чужой, он не стал терять времени. — А, бог с тобой, — бросил он напоследок. На ее лице, будто царапина, возникла улыбка. Женщина сонливо пробормотала: — Не бойся, ибо Я с тобою; не смущайся, ибо Я Бог твой. Да уж, куда тут смущаться, если ты никогда не бываешь один. Олега Ивановича на кухне уже не было. «Может я ошиблась в номере? Я так торопилась, мало ли, спутала чего», — в очередной раз заволновалась Елена. Пятница. С того дня прошло всего лишь пару дней, но от Зайцева не было никаких вестей, даже смс. От тревожных мыслей её отвлекали догадки касательно дня встречи; почему вторник? Проведя небольшое расследование, она сделала выводы, что в выходные он несвободен, возможно, даже, буквально, а понедельник, по каким-то причинам, небезопасен. От скуки она копала так глубоко, что даже взяла на рассмотрение версию о плохой примете «начинать новое дело в понедельник». «Почему он так скрытничает? Неужели в наше время некоторые дети так ограничены? Наверняка дело в Южине». Предположение за предположением, и вот, она ощущает странную слабость, будто несколько часов билась в сетях, которые сама же запутывала. — Лен, нам выходить скоро, ты готова? — из соседней комнаты донесся голос. — Иду! — крикнула она в ответ и встала из-за стола. «Может завтра»

***

Веня утащил их глубоко в лес, они шли до тех пор, пока вокруг не остались одни деревья. Подростки присели у одного из извивающихся стволов, стараясь не попасться под назойливые солнечные лучи. Веня отчего-то не хотел появляться сегодня в школе, это представлялось ему чем-то тяжелым, по многим причинам, лишним, а здесь хоть иногда и бродили туристы, но так далеко заходили редко. Внутреннее беспокойство велело ему отцепить от себя нежеланное окружение, не видеть лишних глаз, вспомнить в тишине о Господе, а Гришу взять с собой на всякий случай, чтобы в школе не болтал. — А что делать будем? — спросил Гриша, на что получил лишь тяжелый вздох. Веня полез в задний карман за библией и предпочел сосредоточиться. Он изо всех сил старался не отвлекаться на то, что привлекало внимание Гриши; птичий щебет, бегущие по дереву насекомые, петлеобразные стволы. Однако Зайцев только смотрел, не отходил, ничего не трогал; согнул ноги в коленях и, сложив руки, опустил голову. Атмосфера Вене нравилась. Ограниченность пространства успокаивала, ничто не гнало его к действиям или словам. Как только они вошли в лес, умер их старый мир и зародился новый, лишенный всего неприглядного, заслуживающего порицания. — Здесь совсем никого, — заговорил Гриша. Веня оторвался от чтения и рассеянно сказал: — Будто «Эдемский сад». Гриша заулыбался. — Тебе тут нравится? А Веню эта довольная морда вернула в прежнее, беспокойное настроение. Подумалось ему об Эдеме, о том, что в нем жили лишь Адам и Ева, и, кто знает, что именно все испортило: мысль Вени или же Гришина радость, но скривился Южин так, что Гриша поднял голову. — Помолись лучше, — рявкнул учитель, а затем тише добавил, — вслух. Молитва, произнесенная вслух, как бы напоказ, для Гриши теряла всякую искренность, да и смысл тоже. Пение же, напротив, очаровывало, избавляло от чувства вины, и хотелось, даже, стать частью этой общины. Песни проявляли светлую сторону религии. Гриша снова запел «Свете Тихий». Из уст его ученика лилось покаяние, отчужденно поверхностное, но от того и спокойное. В их виноватом одиночестве винить было некого, по крайней мере, так казалось Грише. Веня отложил книгу, придавая слишком много значения окружающим их деревьям. Все сливалось в одно кривое недоразумение, приятное, по своему успокаивающее пение прерывалось странным грохотом в ушах. Отчужденность сыграла жестокую шутку с сознанием Вени: ему виделось, будто они были низвергнуты на землю, в это подобие Эдемского сада, обреченные вечно молить о прощении. Сквозь надуманное умиротворение проступила тревога, Веня не ощутил сильных перемен, ведь все это время страх не отступал, а тщательно скрывался. «На мне нет греха» — почти с обидой думал Веня. Живописные пейзажи представились мусорным контейнером, в котором Веня привык видеть Гришу, но не себя, он оказался здесь с ним незаслуженно, несправедливо, по ошибке. Грохот контейнера отдавался болью в висках, трещал, как голодный птенец, а Веня старательно искал источник звука. «Сердце?» — догадался Веня. Деревья пульсировали, подражая его учащенному сердцебиению, заглядывали в контейнер, грозили наказанием, перешептывались. Происходящее путало, наводило на ненужные, неправильные мысли. Ни единого свидетеля вокруг, и Веня думал о том, что ему не составит труда убить Зайцева снова. Мысль растворилась среди размытых образов танцующих, а теперь еще и осуждающих деревьев. Ветви тянулись то к поющему Грише, то к ногам Вени. Нечто велело ему отвернуться, опустить взор и не поднимать. Кто-то звал его, звал изгнанником. Свернувшись на траве и закрыв голову руками, Веня шептал: — Прости меня, Господи, прошу, прости… Гриша его услышал. — Вень, тебе плохо? Ты аж дрожишь. Что с тобой? Учитель усердно молил о прощении, и Гриша молился вместе с ним; просил за обоих, но просил тихо, почти беззвучно. Ему думалось о другом; о прошлой ночи, будто что-то изменилось, Веня ведь покаялся, открылся, но все стало хуже. Гриша мог чувствовать, что происходит что-то неправильное, жестокое, причем неизвестно от кого эта жестокость исходит. Незримое существо мучило его учителя. Гриша расплакался, ведь только слезам Веня и верил; они его успокаивали, собирали по кусочкам и склеивали. Ненадолго. Сквозь шум гнущихся веток, ветра и грохота сердца, Веня вслушивался в чужую молитву. «Услышь молитву мою, Господи; Внемли моему крику о помощи; Не будь безмолвен к моим слезам. Ведь я скиталец у Тебя, Чужеземец, как все мои предки. Отступи от меня, чтобы мне вновь улыбнуться, Прежде чем я уйду и меня не станет». Чувство родства, какого-то незримого союза с Гришей, будто разделяющим с ним последний глоток воздуха на земле, унял его дрожь. Выпрямившись, Веня смотрел, как Гриша старательно растирает глаза. От плачущего Гриши, как от костра, исходило тепло и свет, в общем — главный залог безопасности. — Гриш. — Да? — А спой еще раз.

***

На циферблате часов тревожно горели цифры «23:17», Инга носилась по комнате, периодически набирая номер Гриши. До ужаса пугало не столько пропажа сына, сколько молчание Гриши. На сердце было тяжело и неспокойно, но до тех пор, пока входная дверь не открылась. Весь накопленный стресс и обида за испорченный вечер, были готовы обрушиться на входящего. — Где ты был? Ты время видел вообще? Веня молча прошел мимо, направляясь в комнату. — Почему мне звонят из школы с претензиями и расспросами? Ты понимаешь, что тебя все искали? Мой сын черт знает где, и ни я, ни школа ничего не знают! Так еще и о Грише спрашивают. Веня замер в дверях. — Что спрашивают? — А то! — прикрикнула женщина, — В школе его не было, дома все с ума сходят, училка эта ваша, биологичка, всех на уши подняла! — Елена Львовна тебе звонила? — Да кто мне только не звонил, даже Гришины родители. Ты мне скажи: где вы весь день болтались, а? От тебя я еще могу этого ожидать, но Гришу то зачем подставляешь? Веня забеспокоился о странном интересе Елены Львовны к Грише и связал это с их коротким разговором после урока. Мать продолжала кричать. — Все, мам, уйди, я спать буду. — Нет уж! Я отсюда не уйду, пока ты мне не скажешь, где вы оба были! Веня вскочил с матраса. — На экскурсии! В лесу у кладбища немецкого! Спроси у Гриши потом, если хочешь. Инга выглядела пораженной, и верила сыну с трудом, уж слишком обычное это занятие, но так же сильно желала поверить в то, что это правда. Уходя, она обернулась, строго проговорив: — Вот и спрошу!

***

Дома Грише пришлось несладко. Отец даже отвесил крепкий подзатыльник, а мать пригрозила запретом на всякие вылазки из дома, помимо походов в школу. Угроза звучала заманчиво, хоть и осталась угрозой, Грише она подарила возможности. Быстро извинившись и пообещав, что больше такого не повторится, подросток сбежал в свою комнату. «Здравствуйте, Елена Львовна, извините, что беспокою, это Гриша Зайцев. У меня появилась возможность встретиться с Вами на выходных. Если Вам позвонят родители, скажите, что помогаете с темой, которую я прогулял.»